— Про Стеньку Разина могу…

— Не добро державным позором трясти!

— Как селенгинские казаки ходили в поход на мунгальские земли и попали в засаду. Как Комарский острог на Амуре оборонялся от богдойского князьца с силой поганой…

— То всё мелочи для государственной гиштории.

— Как царь Пётр Шлюшенбурх осаждал…

— Тому и ныне свидетелей — три полка!

— Да тебе не угодить! — опять обиделся Кирша.

Татищев нахмурился в раздражении.

— Мне в Кунгуре поведали о местном яром чудище — подземном звере Мамонте. В облике оной твари мужики истолковали происхождение пещер. Знаешь ли ты подобные заводские сказания? О чём тут люди говорят?

Кирша хмуро посмотрел на серебряные цветы заиндевелого окошка.

— Про Ермака говорят.

— А про заводы?

— Ермак и есть заводы, — сказал Кирша.

— Ну, спой, — с сомнением согласился Василий Никитич.

Кирша удовлетворённо засопел и подвинул гусли на коленях:

— Как на Волге понизовой, на славной пристани,

Думу думали удалы добры молодцы,

Все разбойнички лихие да отчаянные.

Толковал им атаман Ермак Тимофеевич…

Песня была длинная: про гнев Ивана Грозного и зов Строгановых, про трудный поход по таёжным рекам в Сибирское царство салтана Кучума и про свирепые баталии с татарами, про то, как Ермак царю Сибирь подарил, и про то, как отклонил царские милости ради защиты Сибири — а потом и погиб в неравном бою. Это песню Татищев дослушал до конца, придирчиво хмурясь.

— Всё ты переврал, — наконец сказал он Кирше. — Что это за солдаты у Ермака? Какие зимние квартиры? Какие баталии? Тогда слов таких не было! И лодки у Ермака были стругами, а не коломенками! И вообще: где заводы?

— Ермак по Тагилу проплыл, это наша заводская река, — пояснил Кирша. — А караваны с железом заводы по Чусовой спускают — Ермаковым путём.

— И что с того? — разозлился Татищев. — Полая ты башка, Данилов!

Кирша тоже разозлился.

— Ты на заводы со шпагой своей пёс знает откуда прискакал! — сдерзил он. — А люди наши на Ермака равняются, а не на твою шляпу пирогом! Ермак нам всем указал, что дело важнее всего — богачества важнее, славы, милости царской, самой жизни! Ермаково дело — Сибирь, а наше — заводы!

Татищев недоверчиво фыркнул.

— Я тебе про Симеона Верхотурского ещё спою! — сердито пообещал Кирша. — Может, под шляпой-то и мыслишки закопошатся?

Праведник Симеон жил сотню лет назад. Был он портным: бродил по слободам и шил шубы. Никакой особой чести не имел. Помер — похоронили. А лет сорок назад его гроб всплыл из могилы, и люди увидели нетленные мощи. По деревням зашептались о новом праведнике, но только на горных заводах наконец-то поняли, какую истину провозглашал Симеон. И Симеон Верхотурский стал заводским заступником, святым доменных печей.

— Во деревне, во селе, да во Меркушине

Удил рыбу Симеон да с камня-камени, — начал Кирша.

Насупив брови, Василий Никитич слушал долгое повествование о том, как богатый купец Михрютин из Краснопольской слободы нанял Симеона сшить ему пышную санную шубу. Симеон работал целую зиму: сметал шубный стан колоколом, подбирая песцов шкурка к шкурке, покрыл стан узорчатой парчой, привесил длинные рукава с прорезями, разложил по плечам широкий соболиный ворот — ожерелье. Купец был счастлив. А Симеон вдруг ушёл из слободы обратно к себе в Меркушино и денег не взял. Купец хотел заплатить как должно и кинулся в погоню. Догнал. Но Симеон сказал: он не пришил малый шнурочек внизу — получается, дело не доделал, и потому брать деньги — грех.

Кирша допел и даже закрыл глаза от умиления.

— Глупость это! — решительно заявил Татищев.

— Не глупость, — вздохнув, тихо возразил Кирша. — Симеон явил нам правду заводскую: работа не равна деньгам и подлинная награда за труды есть душа твоя. О том же и Ермак сказал, токо по-другому.

Татищев задумался, недовольно морщась.

— А ты не дурак, Данилов, — наконец заметил он. — Хоть и скоморох.

— Не скоморох я! — ответил Кирша. — Я тоже мастер, только не доменный и не молотовый, а песенный. За то мне и уваженье на заводе.

* * * * *

Прихватив Невьяну, Акинфий Никитич ездил на Староборский рудник с проверкой: что-то руды тамошние обеднели. Четыре версты — туда, четыре — обратно. Возвращался Акинфий Никитич уже к вечеру. Кошёвка скользнула на Господский двор через ворота у башни. Небо к западу отяжелело густой лазурью; на снежных кровлях палат лежали синие тени от длинных труб с дымниками, от высоких гребней и домиков-«слухов» — окошек на чердаках.

У Красного крыльца стояли кошёвки и сани — обоз «подручников». Он тоже только что закатился на Господский двор сквозь проезд у плотины. Сам Артамон о чём-то разговаривал со Степаном Егоровым. Рядом околачивался Васька Демидов — пересмеивался с Набатовым. Невьяна заметила Савватия: тот молча расправлял попону, укрывая разгорячённую лошадь.

Акинфий Никитич вывернул свои лёгкие санки к крыльцу.

Артамон, сняв шапку, пошагал к хозяину, Васька поспешил за ним.

— Как рудник, дядя Акинфий? — весело спросил Васька и протянул руку Невьяне. — Не замёрзла, Невьянка?

Акинфий Никитич не удостоил Ваську ответом. При виде Васьки его поперёк сердца полоснула горькая злоба. Похоже, племянничек не чувствует никакой вины: обманул дядюшку с Благодатью и вертится вокруг как ни в чём не бывало, улыбка шире морды. Думает, всех облапошил, щ-щенок.