Шрифт:
Джессика ему на это говорит:
... увы, в такую ночь
Ее любить Лоренцо юный клялся
И клятвами он душу у нее
Украл; но все обеты эти были
Один обман и ложь.
А Лоренцо ей отвечает, и по-моему ужасно мило:
...в такую ночь
Хорошенькая Джессика-малютка,
Обидчица-шалунья, клеветала
На милого -- и милый ей простил.
– - Правда это хорошо?
– - закончила Варя, смотря мне в глаза своими блестящими при лунном свете глазками.
– - Варя, да ты поэт!
– - воскликнул я, хватая ее руки и целуя их в восторге.
– - Ты мне уж это говорил однажды, -- улыбаясь ответила она.
– - Когда же?
– - испуганно спросил я, боясь, не показались ли ей мои слова заученным повторением.
– - А когда в первый же вечер по приезде смотрел мой пейзаж в гостиной.
– - Ну да, ну да, -- заговорил я обрадованный, -- и тогда я это понял, и теперь вижу и убеждаюсь еще больше, что ты поэт.
– - А ты с тех пор и не вспомнил о моих картинках?
– - произнесла она с добрым детским упреком, глядя на меня.
– - Милая, ты сама заслонила передо мной твои картинки. До живописи ли мне было, когда ты была со мной, и одна ты была у меня на уме, когда я оставался один. Ты, живая, прекрасная, наполнила за это время все мое существование, а ты говоришь о картинках.
– - Пойдем, сядем на скамейку, -- сказала она.
Мы прошли несколько шагов, до того места против террасы, где недалеко от входа в сводчатую аллею, заслоненная кустами сирени и акаций, стояла, как в ограде, чугунная скамейка со спинкой, нечто вроде дивана.
Обнимая Варю, я не дал ей сесть на скамейку, а привлек ее к себе на колени. Обняв меня одной рукой, она склоняла мне на плечо свою головку и пролепетала как лепечет ребенок, которого нянька удобно уложила в постельку и крепко закутала:
– - Вот так, хорошо.
– - Варя, поедем в Петербург, -- как-то вырвалось у меня.
– - За-че-м?
– - произнесла она, растягивая слово.
Я смутился. Я сам не знал, зачем и как я предложил ей ехать.
– - Ну, так... ну, учиться живописи...
– - Вы не маленький, а говорите ребяческие глупости, -- сказала она серьезно, не поднимая головы с моего плеча.
– - Ну, я просто так сказал, -- оправдывался я, -- я хотел бы видеть там тебя, я не могу себе представить, как я буду без тебя.
– - Ты, пожалуй, там женишься на мне?
– - сказала она смеясь.
– - Как знать!
– - ответил я, чувствуя, что забираюсь в дебри.
– - Полно говорить глупости, Сергей, -- произнесла она ласково, -- зачем нарушать наше хорошее настроение...
– - Но Варя...
– - Полно, полно, милый, -- быстро заговорила она, зажимая мне рот, -- ты совсем не понимаешь меня. Ты слышал, что папа сказал тебе давеча: женись там, в Петербурге, и приезжай сюда с супругой... А я тогда уеду отсюда... На ком бы ты там ни женился, я тебе во всяком случае не пара...
– - Напротив, ты мне может быть под пару больше, чем кто бы то ни было, -- поспешил возразить я.
– - Ну, все равно, я за тебя никогда не пойду, -- смеясь ответила она, -- ты мне не пара. Ты знаешь ли, за что я тебя так вдруг полюбила и целовать начала? За то, что ты прямо, откровенно сказал мне: "Я лгу, я обману тебя; я тебя разлюблю и никогда не подумаю потом о тебе, а вот на один миг я твой". И это правда, и мне это нравится, и разве в этот миг мы в самом деле не счастливее всех на свете.
– - Варя, дорогая, но я чувствую, что с тобой этот миг может продлиться целую вечность.
И я говорил это искренно; ее наивная смелость увлекала меня, порабощала. А она твердила свое:
– - Никогда, никогда. Дальше этой скамейки, этого сада мы ее пойдем! Поиграем мы с тобой в любовь и расстанемся. И я больше ничего от тебя не требую, не желаю и не жду. И ты от меня ничего требовать не смеешь. Дай мне посмотреть в колодезь, -- тоном ребяческой просьбы произнесла она, -- это страшно, но ей-Богу же это ужасно хорошо. А я, право, не упаду и не утону.
Сколько в ней было прелести, сколько грации и милого непорочного кокетства, когда она говорила это! С какой чудной улыбкой смотрела она на меня, в ожидании разрешения любить так, как ей этого хотелось. И держа на руках этого ребенка, я не посмел даже разжечь ее опять тлетворным поцелуем; я стал целовать ее, но эти поцелуи уже были чисты, как те, что я знал в первые дни моей первой любви. Я опять прижал к своему плечу мечтательную головку Вари, гладил ее и шептал ей:
– - Дитя, дитя, милая, дорогая, люби, как знаешь, как хочешь -- а я люблю тебя больше всех на свете. Ну, посмотри, посмотри в колодезь, а я придержу тебя, чтобы ты и в самом деле не упала туда.