– - Быть может это обычная скромность таланта!
– - сказал я, и, почувствовав, что сказал банальность, тотчас прибавил: -- Я, впрочем, не смею настаивать, и если вы пишете только для себя, а не для показывания другим, то я подожду того времени, когда вы сами решитесь выступить на суд публики.

– - Нет... отчего же... если хотите, взгляните. Вот один мой пейзаж висит здесь, в гостиной.

Она встала и повела меня за собой в соседнюю комнату.

Стенная лампа с матовым колпаком слабо освещала большую гостиную, уставленную старинной мебелью, потертой, полинявшей, но носившей отпечаток прежней роскоши. Стены были голы, и только по темным полосам на обоях, да по вколоченным в разных частях крючкам можно было судить, что здесь прежде висели большие картины, куда-то теперь убранные. Взамен их, приютилась в узком простенке небольшая картинка в гладкой, золоченой рамке.

– - Папа говорит, что, по старым описям, здесь, должно быть, было много картин, да их все давно увезли в Петербург, -- как-то грустно произнесла Варенька, и потом с улыбкой прибавила: -- Вот я и повесила сюда мое лучшее произведение.

Я подошел к картине.

– - Погодите, тут темно, плохо видно, -- оживляясь, произнесла Варенька, -- я сейчас свечи зажгу.

Она нашла где-то на столе спички, торопливо зажгла две стоявшие на камине свечи в старинных серебряных подсвечниках и, взяв их, подошла к картине, освещая ее с двух сторон. Я стал всматриваться в ее произведение, а она так же внимательно всматривалась мне в лицо, стараясь уловить на нем правдивый приговор.

Картинка мне понравилась, не столько своей отделкой, в которой чувствовалась неумелость ученика, сколько теплотой мотива: с крутого глинисто-песчаного обрыва над рекой свесилась старая ива; возле нее извивается кверху узенькая тропинка; неба не видно; а по воде, к этому поэтическому уголку, скользит лодка, и в ней -- вероятно, сам автор картины -- девушка в голубеньком платье; она только что перестала грести, подняла весла и, обернувшись лицом к берегу, смотрит, куда ударится нос лодки. И над всем колорит теплых летних сумерек.

– - Это хорошо, очень хорошо, -- сказал я совершенно искренно.
– - Я не буду говорить про некоторые недостатки письма, я может быть в этом и сам недостаточно компетентен; но что за милый мотив, какая поэзия в сочетании красок! Вы настоящий художник, Варвара Михайловна, -- продолжал я, невольно увлекаясь собственной похвалой, -- вы художник в душе, вы поэт. Это чувствуется и в выборе сюжета, и в тех именно мелочах картины, которые вы постарались особенно тщательно отделать. Посмотрите на эту тень под ивой, на ее отражение в воде, на эту капающую с весла воду...

Я обернулся и взглянул в лицо Вареньки: она была пунцова, как та роза, что украшала ее платье. Очевидно, я угадал и указал как раз на те места в картине, которые она сама больше всего любила. Я предупредительно взял у нее из рук одну из свеч и еще раз, ближе осветив картину, стал рассматривать детали.

– - Положительно, это хорошо, -- повторил я опять.
– - Вам следует продолжать учиться и учиться, Варвара Михайловна. Отчего бы вам не поехать в Петербург, в какую-нибудь тамошнюю рисовальную школу... наконец, в мастерскую к большому художнику?..

Я вопросительно посмотрел на нее.

Она улыбнулась.

– - Куда уж!
– - полушутя, полусерьезно произнесла она.
– - Там я думаю, и без меня довольно.

– - Найдется место и для вас.

– - Нет. Мне уже об этом говорили, да отец и слышать не хочет, чтоб жить где-нибудь, кроме провинции. Если, говорит, мы все отсюда уйдем, так кто же здесь останется?

– - Но здесь ваш талант не найдет возможности развиться, не найдет оценки.

– - И не надо. Я вовсе не хочу жить этим трудом, а рисую для собственного удовольствия.

Я не знал, что ответить. Мы стояли друг перед другом, со свечами в руках, и несколько секунд промолчали, смотря друг на друга в глаза.

– - Да я с тех пор, как мы в Шуманихе, -- заговорила, наконец, Варенька, -- гораздо меньше занимаюсь живописью; много дела по хозяйству, надо присмотреть за этим домом; да еще вот старую библиотеку здесь перечитываю.

Она кивнула головой по направлению к одной из зиявших на нас своей темнотой дверей в соседние комнаты.

– - А здесь и библиотека уцелела?
– - спросил я.

– - Да, но только все больше старые книги. Впрочем, есть много любопытного.

– - Можно посмотреть?

– - Пожалуй... пойдемте, -- ответила она немножко нехотя.

IV

Со свечами в руках мы направились в темные комнаты. Кругом мертвая тишина, и было что-то таинственное в этом шествии.

До библиотеки нужно было пройти несколько комнат, гостиную, залу, еще гостиную, биллиардную, какой-то коридор. Я останавливался, стараясь, при слабом мерцании свечи, разглядеть то ту, то другую подробность старинной обстановки. Варенька уходила вперед, я догонял ее. Повернув из коридора в высокую, узкую дверь, мы вошли в библиотеку. Темные, дубовые, со стеклянными дверями, шкапы тянулись вдоль всех стен, от полу до самого потолка; большой диван, обитый коричневой, местами прорванной клеенкой, занимал всю стену у двух окон, выходивших в сад; длинный дубовый стол среди комнаты, и около него несколько таких же, как и диван, клеенчатых кресел; на столе карсельская масляная лампа с часовым механизмом, -- таков был общий вид библиотеки. Увы, сквозь стекла шкафов виднелись большею частию пустые полки.