Шрифт:
– - Как здесь хорошо!
– - невольно вырвалось у меня.
– - Да, здесь хорошо!
– - убежденно и даже немножко восторженно произнесла Варенька. В каждом звуке ее голоса слышалось тихое, безмятежное счастье.
– - Вы довольны, что живете здесь?
– - спросил я.
– - Очень. Я была уже и так рада, когда папа получил место управляющего большим имением и нам сказали, что мы можем жить в барском доме. Но когда я приехала сюда и увидела всю эту прелесть, я была сама не своя; это превосходило все мои ожидания. Я бегала из комнаты в комнату, кружилась, вертелась, распевала, бегала сама с собой взапуски по длинным аллеям сада, забиралась в самую глушь, в густой кустарник, сама с собой аукалась...
Воодушевляясь все более, она вдруг оборвалась, примолкла и посмотрела прямо мне в лицо, стараясь в темноте разглядеть, какое впечатление произвели на меня ее слова. Подросток, недавно ставший большим, она испугалась своего наивно-прелестного рассказа и остановилась, боясь, что ее сочтут все еще маленькой девочкой.
– - Что ж вы остановились, Варвара Михайловна, продолжайте, продолжайте, -- быстро произнес я.
– - Зачем я вам это рассказываю, -- сказала она, покачав головой.
– - Ну пожалуйста!
– - упрашивал я.
– - Да нет, это для вас не интересно, -- ответила она с наивным упрямством ребенка.
– - Как не интересно! Да ведь вы сама поэзия, Варвара Михайловна! Что же может быть интереснее? Ведь хорошо здесь, вы же сами находите. И прибавьте теперь к этой поэтической обстановке еще вас со всей прелестью вашего увлечения, вашего восторженного рассказа, и все это становится еще лучше, а вы говорите: не интересно! Да я готов бесконечно стоять здесь и слушать вас...
Мы оба зашли слишком далеко для первого разу: она -- не выдержала той роли спокойной, серьезной хозяйки, принимающей делового гостя, -- роли, которой она была так верна за чайным столом; я -- не выдержал того плана крайней сдержанности и постепенности, который начертал себе, увидав с первого момента встречи, что ко мне относятся с недоверием. Теперь мы перешли границы, и мы оба это поняли, наше настроение невольно изменилось.
– - Мне, однако, нужно велеть убрать чай и распорядиться насчет ужина, -- сказала деловитым тоном Варенька.
– - Вы в котором часу ужинаете, и что хотите на ужин?
– - Право, мне не хочется и думать теперь об ужине, -- попробовал было возразить я.
– - Но все-таки...
– - Да что хотите и когда хотите, мне все равно, -- согласился я, думая, что за ужином можно будет опять повернуть разговор в надлежащий тон.
– - Вернемтесь, -- сказала Варенька, направляясь к двери зимнего сада.
– - Вернемтесь, если вам угодно, -- ответил я, сдерживая вздох; мне было жаль уйти отсюда, мне было тут так хорошо.
– - А это что такое?
– - спросил я, только теперь обратив внимание на то, что у стены дома в верхнем этаже лепилось что-то вроде длинного балкона или хор, составлявших как бы второй ярус террасы под одной с нею крышей. Маленькая лесенка в конце террасы вела на эти хоры.
– - Это выход на террасу из верхнего этажа дома, -- ответила Варенька.
– - А что там, в этих комнатах наверху?
С некоторой запинкой Варенька, очевидно, не желая сказать: "моя спальня", произнесла:
– - Там... моя комната...
– - А!..
"Salve dimora casta e pura", -- невольно пронеслось у меня в голове: Фауст тогда только что входил в моду в Петербурге, и его арии были свежи у меня в памяти.
Несмотря на темноту, мы еще легко могли видеть очертания дверей и предметов и в зимнем саду и в библиотеке. Варенька, идя позади меня, запирала за собой двери. Но когда мы вышли в темный коридор, я уже затруднился идти дальше. Первым моим движением было достать спички, но я тотчас спохватился.
– - Я ничего не вижу здесь, -- обратился я к Вареньке, -- проведите меня, пожалуйста, дайте вашу руку.
– - Давайте, -- просто ответила она.
Но я почувствовал, как рука ее дрогнула, когда после нескольких неудачных размахов в темноте, она прикоснулась, наконец, к моей руке: я чувствовал, как Варенька инстинктивно хотела отнять назад свою руку... и оставила ее в моей; я чувствовал, как точно электрическая искра пробежала у меня по всему телу от прикосновения этой мягкой, теплой, нежной руки, мне стоило некоторого усилия удержаться, чтоб не пожать эту руку крепче, чем дозволяло приличие. Но опытность и благоразумие взяли верх, и мы благополучно миновали коридор; в биллиардной темнота уже была слабее, и можно было идти без провожатого, а дальше чрез несколько комнат уже виднелся отблеск лампы, горевшей в столовой.
– - Ну-с, до свиданья, -- сказала мне Варенька, когда мы пришли в столовую.
– - Как до свиданья!
– - чуть не вскрикнул я.
– - Куда же вы! А ужинать?
– - Ужин я вам приготовлю, -- несколько сухо ответила Варенька, -- ваш лакей подаст вам его, когда вам будет угодно, сюда в столовую или в кабинет. Там уже должно быть устроена для вас постель -- я еще давеча распорядилась. А мне теперь надо сделать еще кое-что по хозяйству и спать. Мы ведь здесь встаем рано. Покойной ночи, -- прибавила она более любезно, желая смягчить сухой, несколько вызывающий тон, которым было сказано все предыдущее.