— И все-таки, — проговорил я, — как можно «взломать» робота? Ведь это невозможное дело — воздействовать извне на искусственный мозг!

— А никакого «взлома» и не было. Я полагаю, те провода с контактными пластинами, что спрятаны у меня в бардачке, несчастный носильщик подпаял к входным портам своего мозга сам.

— Шутишь?

— Представь себе, Эдди, что ты робот, и на твоих глазах человек пытается вспороть себе живот или, во всяком случае, изображает это. Что бы ты сделал?

— Дал бы психу под зад.

— А если серьезно?

— Отобрал бы нож.

— Насилие.

— Не знаю, Филипп. Твоему якудзе можно дать Нобелевскую, а заодно и пожизненное.

— О, пожизненное Сидимо получил. Богатство!

Я лежал на спальном мешке, уставившись взглядом в блестящую никелированную пуговку, которая стягивала, словно полюс меридианы, простежку утепленного мехом свода. В гермопалатке было душно и накурено. Колеблющимся снопом падал из окошка свет никогда не заходящего Юпитера.

Обезболивающее перестало действовать. Я снова чувствовал себя очень скверно и не отваживался даже подползти к коробке с провиантом, чтобы достать бутылку с минеральной водой. Вместо этого закурил новую сигарету, хотя во рту была сухая горечь от никотина: я не заметил, как ополовинил пачку часа за два. Звенящая тишина вызывала у меня ощущение тревоги, а щелчки реле, периодически включавшего регенератор воздуха, каждый раз заставляли вздрагивать.

Неожиданно и без видимых причин меня охватила страшная паника.

Что если Дальски сейчас подкрадывается к палатке со своими хакерскими проводами?

На лбу у меня выступил пот. Мгновенно я осознал, в каком ужасном положении нахожусь. Молнией пронеслась мысль: ведь Дальски может покинуть пределы Юпитера только в моем теле и с моим идентификационным паспортом. А законно оформленная лицензия старателя позволит ему вывезти на Землю несметные сокровища — не только же шкатулка в заначке у фальшивого носильщика, без помех промышлявшего год на Горе гномов!

Внезапно я рассмеялся:

— О! Ну и осел я!

Я не заметил, что микрофон включен.

— Ты, Эдди, вроде Архимеда открытия делаешь, — донеслось из наушников. — Ты не обиделся?

— У меня тут мелькнула картина, Филипп, будто ты приклеиваешь скотчем к моей голове пластинки.

— Действительно смешно.

— Еще как смешно! Ведь то же самое я смогу потом проделать с тобой.

Дальски ничего не ответил.

— Филипп, — спросил я, — а куда японец дел свое тело? Ну, то, в котором прилетел на Ганимед?

— В которое переселил «душу» андроида?

— Да.

— Ты хочешь знать, куда Сидимо дел работа?

— Да. Робота. Куда он его дел?

— Отправил со своим паспортом в сумасшедший дом.

— В сума…

— В Евробурге есть больница, где лечат алкоголиков и тех, кто спятил от «сухого закона». «Свихнутый японец» теперь там! А до прилета Ферста несчастный лежал связанным в палатке. Сидимо кормил его насильно.

Я несколько секунд размышлял.

— Японец мог бы вернуться в собственное тело.

— А камешки? — возразил Филипп. — У господина Сидимо не было лицензии.

— Понятно. Твои протезы пришлись ему как нельзя кстати.

Я помолчал, прислушиваясь к боли в ноге, затем спросил:

— А тем двоим ты не пытался предлагать обмен?

— Нет. Я справно носил старателей на сопку и вел себя с ними как самый заурядный робот. Как говорят русские, «Ваньку валял»!

— Значит, ты только мне открыл свою тайну? С чего бы вдруг?

Наушники молчали.

— Мне тут пришло в голову, Филипп… — начал я и сразу же вспомнил лаковую шкатулку: у благодарного Сидимо, видимо, был вкус к красивым вещам. — Ну что тебе пригоршня камешков, что-нибудь решает?

— Ты подумываешь о шантаже?

— С чего ты решил?

— Послушай, Эдди. Я такой же человек, как и ты, и на меня распространяется закон о неприкосновенности личности. А эта шутка с японцем… адвокат докажет, что робот применил насилие. Присяжные заседатели будут в шоке и слезах, а у здания суда возникнет давка из желающих обменяться телом с таким красавцем!

«А ведь он прав», — мелькнуло у меня. Но что будет теперь со мной? Папочка Би меня сыщет, даже если я отправлюсь в перенаселенный Индокитай!