— Жарко, — сказал он и попытался подняться, но Жанна сказала «лежи, пожалуйста, лежи, не двигайся», и Мерсов послушно опустился на подушку. Он чувствовал себя нормально, воспоминания о собственной смерти стерлись, как стирается из памяти дурной сон, стоит лишь проснуться и увидеть потолок над головой, и солнечный луч, прорезавший воздух от окна к дивану.

— Дженни, — позвал он, — Дженни, что со мной было?

— Лежи, не двигайся, — сказала Жанна.

— Я прекрасно себя чувствую, — возразил Мерсов и сел. — Честно, со мной все нормально.

Что-то произошло с ним, очень необычное, он побывал… где? Мерсов не помнил. Потерял сознание — да. Очнулся на диване, увидел над собой лицо Жанны. Что происходило между этими моментами?

— Долго я… — спросил он, — долго меня не было?

— У тебя ничего не болит? — спрашивала Жанна. — Сердце? В груди? Голова?

— Ничего, — нетерпеливо сказал он.

В комнату вошла Лидия Марковна, и Мерсов со стеснением заправил в брюки рубашку.

— Дженни, — сказал он, — пожалуйста, не нужно плакать. Ничего не случилось…

— Да-да, — сказала она. — Просто… Такое уже было дважды. С Эдиком.

— Вот как? Давно?

— Нет. Месяц назад… И на прошлой неделе. А сколько раз в мое отсутствие — не знаю. Сидел, как ты сейчас, перед компьютером, и вдруг…

Мерсов вспомнил: да, он смотрел на экран, вызвал какую-то программу, а дальше… Провал.

— Пойду, — сказала Лидия Марковна. — Жанночка, ты гостя не отпускай. Владимиру Эрнстовичу полежать надо.

* * *

— А теперь рассказывай, — потребовала Жанна, когда за Лидией Марковной закрылась дверь. — Что ты почувствовал?

— Не помню, — с досадой проговорил Мерсов. — Когда пришел в себя, помнил. И забыл. Как сон. Я всегда помню сны, когда просыпаюсь. И всегда через минуту забываю. Ты сказала, что с твоим мужем это случалось дважды. Может, он что-то запомнил?

— Эдик помнил все, — сказала Жанна. — Так он говорил. Но не рассказывал, что именно он помнил.

— У меня двойственное ощущение, — медленно произнес Мерсов. — Одно — будто это действительно был сон, яркий, но обычный, когда знаешь, что происходящее нереально, и понимаешь, что проснешься и все исчезнет… И другое — будто произошло самое важное в жизни. Мир изменился, понимаешь? Ты читала «Розу мира» Андреева?

— Да, — сказала Жанна. — Никакого впечатления. И Эдик — об этом мы с ним говорили — тоже от «Розы мира» не тащился.

— Дженни, я не о том, что в книге написано, а о том, какое впечатление увиденное произвело на автора. Визионерство, понимаешь?

Жанна встала у Мерсова за спиной, положила ладони ему на затылок, начала медленно массировать большими пальцами затылочные доли, и Мерсов успокоился, его перестала бить дрожь, глаза сами собой закрылись, он застыл, отдавшись ощущению покоя.

— Мир, — пробормотал Мерсов. — Не другой мир. Просто мир. Настоящий…

— Настоящий, — подумала Жанна, и он услышал ее мысль, передавшуюся ему через пальцы, лежавшие на затылке, и еще ему передалось: Ресовцев, конечно, знал, что делал, и не собирался он умирать, не уходил из жизни, а возвращался в нее, не покидал мир, а оставался в мире.

— Я хочу в Элинор, — сказал Мерсов. — С тобой. Там нас ждет Эдик. Да?

— Не знаю. Ты думаешь, я понимаю намного больше?

— Господи, — сказал Мерсов, — я вспомнил! Я действительно приходил к Эдику! Это было…

— Не нужно вслух, — попросила Жанна. — Я вижу, что ты думаешь. Просто вспоминай, хорошо?

— Да. Да…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В тот вечер он выпивал с Семиным в ресторанчике со странным названием «Толстяк». Уютное заведеньице, претендовавшее на особый состав клиентов — людей, желавших сбросить лишний вес и потому соблюдавших крутые диеты, которыми повара в «Толстяке» могли их обеспечить. Мерсов толстым себя не считал, хотя за последние недели поправился килограммов на пять, а Витя Семин и вовсе был худ, как жердь. В отличие от Мерсова он любил хорошо поесть, а в «Толстяке» готовили удивительно вкусные овощные тефтели — для похудания, конечно, но ведь после одного раза не похудеешь.

О чем они говорили? Кажется, о литературе. Семин, как и Мерсов, ждал выхода своей книги и порывался пересказать ее содержание, а Мерсов этого терпеть не мог.

— Ты не слушаешь, — обиделся наконец Семин. — Ты хоть понимаешь, что еще через пару лет пересказывать сюжеты никто не будет по той простой причине, что не останется ни сюжетов, ни фабулы? Исчезнут, растворятся в тексте.

— Да ну, — отмахнулся Мерсов. — Не преувеличивай. Если десяток графоманов решили похерить сюжет ради самовыражения, из этого еще не следует, что все бросятся писать бессюжетные вещи. Чушь! Триллер без сюжета — нонсенс! А нынешняя литература без триллера — нонсенс в квадрате!