— Мне пора уезжать. Я не могу сидеть и ждать, когда меня придут резать.

— А я? А мне что делать прикажешь? — Теперь тон говорившей был совсем иным. Обида, страх и отчаяние — вот что я слышал в ее голосе.

— Ты откуда приехала, говоришь?

— Из Нарьян-Мара.

— Чукотка, что ли?

— Обижаешь. Ну, совсем недалеко оттуда — километров этак тысяч пять.

Я не стал далее уточнять и просто посоветовал:

— Может быть, тебе лучше просто взять и уехать туда?

Она, по-моему, даже дар речи на какое-то время потеряла.

— Что? Да ты издеваешься, наверное. Что я там делать-то буду, в этой глуши? Там помереть только остается, от тоски или от водки, а то и от всего вместе…

— А куда хочешь? Зачем тебе в Новосибирске оставаться?

— Куда хочу, туда женщины, к сожалению, только в виде довеска к богатым козлам ездят.

— Это ты про Канары? А как насчет Москвы, для начала?

— Да кому и где я нужна? Без жилья, без денег… Хотя, конечно, меня тут никто и ничто не держит. Особенно теперь, после всего. Да и большими городами я уже наелась.

— Тогда держи. — Я вытащил из кармана одну пачку денег. — На первое время хватит. Только уезжай. Я тоже отсюда, наверное, буду сваливать.

Ая уставилась на стол, куда я положил десять тысяч долларов. Думаю, Толя теперь с ней в расчете за все половые услуги. Не знаю, долго ли она еще сидела, глядя на стол. Мне уже через пять минут было не до этого. Потому что я находился за рулем своего «Ниссана», и рядом со мной лежала видеокассета. За окнами машины проплывали огни ночного Новосибирска, то и дело пролетал свет фар встречных автомобилей. Мой штурман сделал свое дело, и сейчас я мог полагаться только на самого себя.

11. ОХОТНИЧИЙ СЕЗОН ОТКРЫТ

По пути домой я все-таки решил немного задержаться. Тормознув у круглосуточного киоска, купил видеокассету с записью. «Терминатор-2» — его, наверное, смотрели все жители в этом самом Нарьян-Маре. Я вложил свою кассету в упаковку с изображением киборга-убийцы, а сам фильм — в коробку «Басф». И выбросил по дороге куда-то на обочину, вместе с правами Колбасы и таблетками трихопола.

Чем ближе было до дома, тем слабее моя нога давила на газ. Наконец, когда впереди показался знакомый переулок, я остановился у края дороги.

Мне было страшно. Я отлично знал, кто такой Боцман и с чем его едят. Фантазия лихорадочно работала, ведь мне при встрече с тестем придется рассказать всю правду об этой истории. Всю, без купюр. О том, что наши с Натальей отношения уже давно не такие чистые и гладкие, как она об этом, наверное, рассказывает отцу. О том, что я, наплевав на его угрозы, начал спать со случайной знакомой и даже оказался заснятым на кассету, а случайная знакомая, несмотря на то, что у нас с ней вдруг возникли взаимные чувства, оказалась наемной проституткой, выполняющей задание врагов Боцмана. О том, как эту женщину якобы обокрали и стали потом шантажировать меня кассетой, а за нее я — страшно сказать! — спер важные бумаги господина Рябцева, служившие ему охранной грамотой.

Что сделает Боцман? Боцман, который дал слово собственноручно отрезать мне яйца, если узнает, что я обижаю его дочь? Или, раз я совершил столь тяжкое деяние по отношению к нему, просто уроет меня?

Но если рассказать ему действительно все? Начиная от того момента, как я увидел запись вечеринки, и заканчивая тем, что задушил Толю Колбасу? И если еще покажу самому Боцману запись, может быть, он увидит в ней что-то такое, чего не заметил я? Достаточно ли ему будет того, что он увидит на этой кассете Кирсана-Олега, переметнувшегося к его врагам? Наконец, надо заявить, что есть еще какой-то Жора, живущий на улице Кошурникова, который наверняка что-то скажет по существу дела, если Боцман сумеет его вычислить?

А ведь мой тесть — человек, живущий не эмоциями, но он все же не киборг. Скорее всего, он внимательно выслушает меня и оставить жить, по крайней мере, пока сам не узнает то, чего еще не знаю я. И что тогда будет? Оценит ли он мою откровенность? Это менты сейчас ни во что не ставят явки с повинной, а авторитеты иногда все же входят в положение… Но надеяться на это, а потом еще ждать неизвестно какой, но все же неминуемой расправы… Пустой номер, Ру-левский. И ты это знаешь.

Ну, а если я сейчас просто приеду домой, завтра с утра меня будут караулить типы, среди которых, возможно, уже поднята (или скоро поднимется) тревога. А поднимет ее Женя — его обязательно заинтересует, куда делся хмырь, освободивший Аю. Но, возможно, сперва его заинтересует, куда делся его босс. К утру босса наверняка найдут… А это значит, что Славе Рулевскому конец. Однозначно. И, несомненно, это будет куда хуже, чем разговор с Боцманом. Во всяком случае, не лучше.

Конечно, можно прямо сейчас попытаться навсегда ис-чезнугь из Новосибирска — «молодым везде у нас дорога», особенно с двадцатью тысячами долларов в кармане… Правда, кое-что надо забрать из дома. Интересно, а что, если дома меня ждет кто-то еще, кроме Наташи? Что тогда?

Но большого выбора не было. Без паспорта в нашей стране и доллары не всегда помогают. Без загранпаспорта… Мало ли, черт, куда мне придется теперь забираться! И вообще, Наталья, скорее всего, дома одна. Кому придет в голову устраивать на меня засаду сейчас? Вряд ли кто успел бы принять против меня меры.