Мать объяснила: их грешная связь могла порушить карьеру Николая Семеновича. Тот был женат. Супруга его, сущая мегера, делала все, чтобы муж как можно быстрее занял солидное место в высших эшелонах власти. Для этого она не гнушалась ни лестью, ни интригами, считая лишь их надежным инструментом и начисто забывая о таланте Ухова. А тот был по-настоящему талантливым розыскником, — этим, а не стараниями супруги, стяжал он уважение коллег и суеверный ужас криминальных авторитетов.

Ухов быстро двигался вверх по служебной лестнице, и Ольга Савельевна предпочла отойти в сторону, чтобы не мешать восхождению, и даже подала рапорт с просьбой об увольнении из органов. Ей не стали чинить препятствий, а вот Николай Семенович недоумевал, злился, обрывал телефон, добиваясь встречи. И они встретились. «Как же так, Оленька?» — жалобно спрашивал Ухов. Но Ольга Савельевна была непреклонна: «Так надо, Коленька. Иначе съедят тебя партком с месткомом. Какие пятна на биографии и кителе! И жена не простит развода, отомстит, она такая. Поэтому не звони мне больше». Она ушла — от Ухова и со службы, а через восемь месяцев родился сын. Коленьке Оленька о Матвеюшке не сообщила. Не сказала и тогда, когда узнала, что супруга Ухова, страдавшая от уремии, отдала Богу душу, отравившись собственной мочой. Какая ужасная и постыдная смерть!

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — так рассудила Ольга Савельевна. — Видно, на роду у нас написано врозь быть, и куда нам против судьбы?»

Выслушав исповедь матери, Матвей не воспылал ненавистью к отцу, как то бывает не только в романах, но и в жизни. Напротив, он решил быть с ним рядом. Храня тайну, он должен стать лучшим. Вот тогда, может быть...

В том числе и об этом подумал Быстров, изучив досье на Динозавра и отодвинув том Маркса-Энгельса на край «абаку-мовского» стола. Однако он не был бы специалистом высшего из имеющихся классов, ну, вроде токаря седьмого разряда, если бы позволял себе надолго переносить центр тяжести размышлений на то, что не является первоочередным. Сейчас самым важным было дело, и Матвей сосредоточился на нем, хотя пока ни одной дельной мыслью похвастаться не мог.

Матвей потрогал языком больной зуб и, прикрыв веки, стал перебирать имевшиеся у него факты. Тренированная память услужливо переворачивала страницы досье. «Просмотрев» таким образом все шестьдесят семь страниц, Быстров вздохнул: прав отец, не прост этот Сидоров и тем опасен. А уж обезопасил себя Иван Петрович так, что и не подступишься.

Матвей встал и подошел к окну. У стекол был сероватый оттенок. После того как Чижик, правая рука Хромого Хомы, попытался достать спецагента из снайперской винтовки, в рамы вставили бронированные стекла.

Случилось это где-то посередке «овражского дела», когда Быстров уже разобрался, что к чему, организовал травлю Хомы, однако за дополнительной информацией периодически возвращался из Москву. Надо отдать должное, Хома быстро оценил степень нависшей над ним угрозы и захотел сыграть на опережение, устранив ее источник привычным для себя способом. Или, возможно, это был жест отчаяния: понимая, что обречен, Хома тем не менее без боя сдаваться не собирался. Как бы то ни было, Чижик промахнулся, угодив в лампу под потолком. А вот Матвей его потом достал и о разбитой лампе напомнил — зуботычиной. Другим подручным Хомы досталось поболе.

За окном кипела жизнь. Торопились пешеходы, сновали по эстакаде машины, подмигивали светофоры. «Не тому доверился, — подумал Быстров. — Надо было левой руке, она к сердцу ближе. Снегирь бы не промазал». Он вспомнил предсмертный взгляд Хромого Хомы. Даже покидая сей бренный мир, тот не желал мириться с поражением, все норовил дотянуться до валявшегося в углу «Ругера» сорок пятого калибра. Матвей не испытывал сострадания к умирающему, слишком много трупов оставил Хома позади себя. И не было в нем ничего человеческого. Впрочем, нет, одна человеческая страсть ему не была чужда. Такое случается и с самыми отпетыми негодяями. Тот же Гитлер, например, очень любил собак и живопись. А Хромой был страстным орнитологом. Он даже подельникам давал «пернатые» клички: Чижик, Снегирь, Зяблик... Хотя это у блатных не принято — «погоняло» менять, но Хромой, как под свою руку кого принимал, тут же новичка в какое-нибудь пернатое перекраивал. И соглашались бойцы, потому что выгодно было под Хромым ходить, сытно. А что опасно — это потом выяснилось, когда в Овражек спецагент из Москвы приехал. Вот каким человеком был Хромой Хома, сильным и неуступчивым даже на краю могилы. Когда Матвей узнал его ближе, у него сложилось впечатление, что, супротив законов Природы, «трубопрокатный кандидат» собирается жить вечно. Не вышло. Потому что в данном конкретном месте и в данном конкретном случае роль Природы исполнял Быстров. Он наложил свои ограничения, указал предел. И вот Хома умирал, шевелил пальцами в сантиметре от рубчатой рукоятки «Ругера», а Снегирь и Зяблик лежали, разбросанные выстрелами, в углах комнаты.

Дз-з-зынь!

В стекле перед глазами Быстрова возникла дырка. Обожгло щеку. За спиной зазвенело, но Матвей не оглянулся — он распахивал створки. Справившись, перевесился через подоконник, не думая, что являет собой отличную, уже ничем не защищенную мишень.

Он сразу определил, что стреляли из белого «Мерседеса», остановившегося на эстакаде якобы из-за поломки, а теперь рванувшего с места. Там же стояла и машина Чижика...

Быстров прищурился, максимально заостряя зрение, и различил за задним стеклом автомобиля что-то трепещущее и подпрыгивающее, желто-зеленое и лохматое. Какая-то игрушка-талисман на присоске, а какая именно — не разглядеть.

Матвей со свистом выругался сквозь зубы, отчего они заболели втрое сильнее, и не без труда вернул стальные рамы в исходное положение.

Пуля срезала шнур от лампы, и Быстров представил, какую физиономию скорчит Божичко, когда узнает, что ему вновь предстоит заниматься освещением кабинета № 700.

На противоположной от окна стене следа от пули не было. Но там стоял платяной шкаф с приоткрытыми дверцами, и резонно было предположить, что пуля влетела туда.

Хрустя ботинками по осколкам лампы, Быстров пересек кабинет и открыл дверцы шкафа. Парадная шинель была продырявлена. Матвей запустил руку в ее шершавые складки, покопался там и достал конический кусочек металла. Нечто подобное он и ожидал увидеть. Это была тяжелая пуля с титано-во-кадмиевой оболочкой и ртутным наполнением. Никакая броня не устоит! А стреляли, конечно, из «Ремингтона», такая мощь — только у него.

Матвей взглянул в зеркало, врезанное в дверцу. На его щеке алело маленькое пятнышко. На сантиметр левее — и он остался бы без челюсти, на два сантиметра — без головы.

В отсутствие Хомы оставалось строить версии, кому до такой степени понадобилась жизнь спецагента, что была забыта осторожность и открыта стрельба среди белого дня в самом центре Москвы. Вообще-то, список был изрядный и выбор богатый. Но что-то подсказывало Быстрову — может быть, тот самый нюх сыщика, которым гордился полковник Ухов и которому никогда особенно не доверял Матвей, — так вот, что-то подсказывало: это Динозавр сделал свой первый ход. Что ж, теперь его, Быстрова, очередь.