— Ну, погоди! — проговорил Мордатый с интонациями ребенка, обидевшегося на телевизор за то, что тот не показывает любимый мультфильм. Время вышло, а вместо волка с зайцем какие-то дядьки все говорят, говорят...

Степан взглянул на свои часы. Быстров тоже посмотрел на свои часы. Это были одни и те же часы, только теперь его часы украшали волосатую бандитскую руку. Было досадно, потому что этот псевдо-«Ролекс» Матвей год назад получил из рук Василия Федоровича Божичко. Часы были не обычные, а с секретом. Даже с несколькими секретами. И ни один из этих секретов за истекший год спецагента не подвел. Было досадно видеть такую тонкую штучку на толстой руке охранника. Обидно и горько. Ненароком сломать может!

Мордатый засек время.

— Ужо я до тебя доберусь.

Матвей усмехнулся, выказывая презрение. Обрюзгшая физиономия мужика пошла пятнами — там, где была свободна от хитиновых пластинок, снова привидевшихся Быстрову.

Степан что-то проворчал под нос, придвинул ногой стул, сел и зачавкал с утроенным усердием. Булочки с невероятной быстротой исчезали в бездонном колодце, окруженном многодневной щетиной. Туда же лился «спрайт».

Спецагент отвел глаза. Зрелище набивающего утробу тюремщика было неудобоваримым. Агента замутило, но он вырвался из состояния физического неудобства, ибо другие у него были задачи. Первая из первых: как обрести свободу, что делать?

Матвей мысленно пролистал одноименный роман Чернышевского. Ах, какой замечательный ответ — пускай наивный, но все равно замечательный — дал автор на поставленный вопрос. К сожалению, Быстрову сейчас надо думать не о свободе духа, а о свободе тела. Иные времена, иные нравы! И жанры иные.

Глаза спецагента бесцельно шарили по потолку, точно ожидая, что на нем вдруг возникнут письмена, указующие путь к спасению. Опять-таки тела.

Вместо строк потолок расчертила узкая черная полоска, будто консервный нож взрезал банку. Спецагент затаил дыхание, что с учетом перетянувших грудь ремней сделать было легче легкого. Щель медленно расширялась, и Быстров понял, что кто-то осторожно открывает давно примеченный им люк, с которым Матвей никаких планов не связывал из-за его абсолютной недостижимости.

Щель беззвучно увеличилась настолько, что вместила предмет изящной формы, отточенной опытом и промышленным дизайном. Шампанское? Быстров отказывался верить своим глазам. Пришлось поверить.

Бутылка покачалась у края люка и отправилась в полет. Бросавший точно рассчитал траекторию, имея в виду конкретную цель. Целью оказалась голова тюремщика.

Когда на воду спускают корабль, к веревке привязывают бутылку шампанского и вручают ее дамочке или высокому чину, в симпатиях которого заинтересован судовладелец. Улыбнувшись в объективы, дамочка или чиновник разжимают руки, и бутылка отправляется в недолгий смертельный полет. И разбивается о борт судна. Значит, все будет хорошо! Или не разбивается. Это к беде, а то и к кораблекрушению. Последнее — когда не разбивается — случается не так уж редко, оттого-то так много морских катастроф, а эфир полнится сигналами «SOS». Ну, казалось бы, стеклу никак не устоять против железа, а поди ж ты...

Череп Степана был крепче стали. На сей счет подозрения у Быстрова и прежде имелись, а теперь появилась уверенность, основанная на эмпирическом опыте. Бутылка раскололась, забрызгав палача благородной пеной. Эго к удаче. Вог только чьей?

В отличие от черепного свода, за сохранность содержимого головы Мордатого спецагент ручаться не мог, хотя с первой минуты предположил, что умом тюремщик не блещет, имея, должно быть, мозг маленький, как у ящера. Попробуй такой повреди! Очевидно, создавая Мордатого, природа так увлеклась лепкой костей, что на другое у нее не осталось ни желания, ни сил.

Все это порождало опасения за жизнь Мордатого, которые, однако, не оправдались. Метательный снаряд всего лишь лишил тюремщика возможности двигаться, говорить и соображать. Последовав на пол вслед за подносом, Степан застыл пенной неподвижной грудой, усыпанной осколками, хлебом и колбасой. Из небольшой раны потихоньку сочилась, темнея и свертываясь, кровь. «Спрайт» из опрокинутой бутылки насыщал ее углекислотой.

— Вы живы? — донеслось сверху.

— Конечно, — заверил Быстров.

— Как себя чувствуете?

— Превосходно.

— Сомневаюсь.

— Напрасно. Хотя... Лежу, как осетр на обеденном столе. Тоскую.

— Не зазнавайтесь. Осетр! Вы его когда-нибудь видели?

Быстров покопался в памяти и выудил оттуда дело об астраханских браконьерах, промышлявших черной икрой. Потом всплыли кадры документальных фильмов из цикла «В мире животных». Потом кадры из кулинарной передачи для особо выдающихся гурманов.

— Видел, — сказал он.

— А пробовали?

Успешное окончание дела о браконьерах местные милиционеры увенчали обедом в честь столичного гостя, прошерстившего всю волжскую пойму. Стол украшал огромный осетр — из конфискованных стараниями Быстрова. Определенная двусмысленность в этом была, но Матвей успокоил себя тем, что все окрестные детские дома сейчас завалены «его» рыбой, и отведал угощения.

— Пробовал, доводилось.

— Принимается.

Человек наверху с акробатической ловкостью свесился из люка, прыгнул, выпрямился и сорвал с головы лыжную шапочку с прорезями для глаз, но не для рта — видимо, человек хотел, чтобы плетеная шерсть искажала голос. Теперь, на его взгляд, в том необходимости не было.

— Здравствуйте, — прозвучало ясно и звонко.

Человек оказался девушкой!

— Кто вы? — только и смог спросить Быстров.

— Об этом позже.

Незнакомка отвела со лба русые, с заметной рыжиной волосы, и Матвей увидел, что она красива, очень красива. Ей бы очень пошло вечернее платье, но и в черном комбинезоне она была чудо как хороша.