— Двенадцать. А что?

— Просто любопытно.

Выходило, что возраст я угадала правильно, парнишка был не намного младше Кречетовских близнецов. Четыре года, конечно, могли считаться существенной разницей для подростков. Вот только Феликс с Анфисой в свои двенадцать были сущими детьми, а в Диме уже читалась преждевременная и вполне осознанная взрослость.

— Да ты не бойся. Я не буду просить, чтобы ты взяла меня к себе.

Он снова засмеялся, и ирония эта снова была не по возрасту.

— А похоже, что боюсь.

— Все взрослые бояться. Ладно. Бабка уже, наверное, ушла.

Тётка с клюкой предсказуемо не поджидала нас в засаде в компании пары полицейских, но я всё равно посмотрела по сторонам, зачем-то оттягивая момент, а потом полезла в сумку.

— Знаешь, что, — вытащив ежедневник, я записала номер своего телефона и, вырвав листок, протянула его Диме. — Я буду здесь ещё не меньше недели. Если вдруг понадобится помощь…

Он снова стиснул зубы, но, подумав, листок взял.

Это был хороший признак, прямой сигнал к тому, что я могу задать и другой вопрос:

— Если денег предложу, возьмёшь?

Выглянувшее солнце уже толком не грело, но было ослепительно ярким, заставляя его прищуриться, глядя на меня.

— А если пропью?

Тут мне полагалось ахнуть и ужаснуться. Напомнить ему, что двенадцатилетний пацан не может и не должен ничего пропивать.

Вместо этого я только дёрнула плечом:

— Выбор твой. Но всё же лучше, когда он есть.

Наличкой у меня было ровно пять тысяч, и к счастью, с разменом.

Убирая купюры в карман, мальчишка насупился, а после опять задрал голову, чтобы видеть моё лицо.

— Вик, а почему ты за меня вписалась?

Он хотел от меня той же смелости, которая потребовалась ему, чтобы взять деньги, и это было честно.

— Не знаю. Если бы выяснилось, что ты мучил её кошку или бросал камнями в собак, я бы первая надрала тебе уши.

— Ненавижу, когда обижают животных. Вообще слабых.

Не оправдания, только искреннее негодование, вызвавшее у меня новую, хоть и невеселую улыбку:

— Я тоже. Вообще когда кого-то обижают.

Прозвучало странно даже для меня самой, но по сути своей было верно. Я не кидалась спасать всех попавшихся на глаза бездомных котят и не проводила дни напролёт, переводя старушек через дорогу, но и равнодушной к тому, что делала бабка с пирожками остаться не смогла.

Подобное было сложно объяснить даже самой себе, но мне показалось, что он понял, потому что Дима просто кивнул, принимая такой ответ.

— Ладно. Спасибо тебе. И удачи что ли.

Отсалютовал мне кулаком, он опустил руки в карманы куртки и пошёл прочь, а я так и стояла, глядя ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Хотелось себя ущипнуть. Или отвесить себе же хороший подзатыльник.

Единственным случаем, когда я составляла кому-то протекцию, был Павлик Литвинов, и протекция та приняла форму короткого сообщения Кречетову: «Талантливый голодранец нужен? А если найду?»

Теперь Павлик, на момент нашего знакомства трудившийся кассиром в сетевом супермаркете, именовался Литвиноффым, жил в Париже и писал картины, продающиеся за баснословные деньги.

Ни до, ни после меня не тянуло удариться в благотворительность.

Тем более — кормить сироток и заступаться за здоровых мужиков перед официантками.

Договорившись с собой на том, что мне просто нужно выспаться, и в целом дело в стрессе, возникшем из-за возвращения в Старолесск, я вызвала такси и поехала в гостиницу. Хотелось сменить туфли на кроссовки и пройтись. Или просто полежать в номере в тишине.

Что последнему точно не суждено сбыться, я поняла, выйдя из машины, потому что ко мне направлялся Александр.

Он вышел из «Лагуны» так идеально вовремя, как будто сидел в холле, дожидаясь моего возвращения, и теперь-то бросился навстречу.

— Добрый день.

— Добрый, — как ни удивительно, мне и правда приятно было его видеть.

— Отлично выглядишь.

— Деловые переговоры, — я хмыкнула тихо, но достаточно красноречиво, чтобы он эту усмешку подхватил. — Вижу, у тебя тоже?

Джинсы и демократичный пуловер он сегодня сменил на костюм, и это был хороший костюм. Не вопиюще дорогой, не слишком пафосный, но солидный.