Киваю в ответ и направляюсь к лифту. Стеклянная кабина плавно поднимается, унося меня на двадцать второй этаж. В голове проносятся мысли о предстоящей работе, о документах, которые ждут своей очереди на подпись.

Секретарь встречает меня улыбкой.

— Голодна, — коротко сообщаю ей, проходя в кабинет.

Включаю технику и тут же сталкиваюсь с горой документов на подпись. Тяжело вздыхаю, но приступаю к работе.

Стук в дверь прерывает моё занятие. Залия, моя секретарша, входит с хрустальным подносом. На нём лежит то, что так необходимо моему внутреннему зверю — сырая сердцевина.

Чувствую, как зрачки расширяются, а волчья сущность просыпается, требуя своей доли. Желудок сжимается в спазме голода, и это чувство разливается по всему телу. Сглатываю ком в горле и киваю секретарше. Она облизывается, глядя на мой завтрак, и неохотно покидает кабинет.

Аромат свежей крови наполняет комнату, пробуждая инстинкты. Человечек хочет поделится с Залией, а волчья суть рычит, требуя поглотить всё в одну глотку. Побеждает внутренний зверь, и я, отложив документы в сторону, приступаю к трапезе.

Дверь открывается, и на пороге кабинета появляется Динара. Скучающе отвожу взгляд и отодвигаю пустую тарелку, подтягиваю к себе незаконченную стопку документов.

— Для чего мне секретарша? — вздыхаю я.

— Я тоже не понимаю, ведь ее снова нет, — пожимает плечами подруга.

Динара грациозно опускается в кресло, её васильковые глаза искрятся весельем. Непослушные спирали каштановых волос обрамляют лицо, придавая ей озорной вид. Даже волчья шерсть у неё вьётся — редкая особенность, делающая её ещё более уникальной среди оборотней.

— Помнишь, как мы познакомились в колледже? — улыбаюсь я, погружаясь в воспоминания. — Ты тогда случайно превратилась в коридоре, а я помогла тебе вернуть человеческий облик.

Она хихикает, вспоминая тот случай.

— А потом мы целыми ночами сидели в библиотеке, изучая древние свитки о ликантропии. Кто бы мог подумать, что наша дружба приведёт к такому?

Принюхиваясь, она морщит нос:

— Чувствую, ты недавно поела. Чем сегодня угостилась?

— Ничего особенного, — отмахиваюсь я, хотя внутри всё ещё бурлит от недавнего приема пищи. — Просто сердцевина.

Динара приподнимает бровь, но ничего не говорит. Мы обе знаем, что для нас это не просто еда — это часть нашей природы, которую мы должны принимать, несмотря на человеческую маску, которую носим днём.

Её взгляд скользит по стопке документов на моём столе:

— Опять эта бюрократия? Неужели нельзя передать кому— нибудь другому?

— Я дочь Альфы, — пожимаю плечами. — Это часть моей ответственности. К тому же кто— то должен следить за тем, чтобы наша стая жила по правилам.

В её глазах мелькает понимание. Она знает, как тяжело мне иногда даётся этот баланс между человеческой и волчьей сущностью, между долгом и желаниями.

— Мне больше печень нравится, — хмыкает.

— Что подали, то и съела, — бросаю скучающе, пока договор изучаю, который на подпись принесли.

— Была бы я дочерью Альфы, я бы блюда тщательно выбирала, — мечтательно произносит она.

— Разве сейчас не выбираешь? — усмехаюсь.

— В том— то и дело, что даже я выбираю, а ты ешь то, что дадут…

— Мне без того лучшее преподносят, — вздыхаю и смотрю на подругу.

На ней черные классические брюки и белая рубашка, расстегнутая сексуально на три пуговицы от ворота, демонстрируя ложбинку между грудями.

— Может, отвлечемся ненадолго? — предлагает. — Хочу вдохнуть безмятежности и свободы, как подросток…

Её провокационный наряд не остаётся незамеченным. В обычной ситуации я бы сделала замечание о неуместности такого дресс— кода в рабочее время, но я то знаю, что с Динарой это пустая трата времени.

— Безмятежность и свобода? — поднимаю бровь. — Ты же знаешь, что для меня это непозволительная роскошь. Особенно сейчас, когда напряжение между стаями достигло пика.

Динара пожимает плечами, её взгляд становится серьёзным:

— Именно поэтому нам и нужно иногда забывать о долге. Хотя бы ненадолго.

Она поднимается с кресла, подходит к окну и смотрит на ночной город. Её силуэт вырисовывается на фоне серебристого света луны.

— Кстати о тёмных… — тихо произносит она, и в её голосе слышится тревога. — За сутки семьдесят три истерзанных тела на нашей территории.

— В те сутки было тридцать девять, — вздыхаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих цифр, — выжившие есть?

— Ни одного, — качает она головой, её голос звучит мрачно. — Твой отец уже новые патрули назначил.