– Подкупом, – тотчас же нашелся Йоссариан.

– Подкупом? – гневно переспросил Мило Миндербиндер и едва не свалился от возмущения с дерева. – Стыдись, Йоссариан! – бранчливо выкрикнул он, мертвой хваткой вцепившись в ветку над своей головой и задыхаясь в клубах праведного пламени, которое почти зримо полыхало между его трепещущими ноздрями и бурыми усами. – Подкуп, или взятка, карается законом, и ты прекрасно это знаешь, – наставительно сказал он. – Но ведь получение прибыли – вполне законное деяние, верно? А значит, подкуп ради получения честной прибыли не может караться законом. Разумеется, не может, – окончательно утвердил он и тут же скорбно, чуть ли не со слезами на глазах задумался снова. – Но как я определю, кого надо подкупить?

– О, это не должно тебя беспокоить, – успокоительно ухмыльнувшись, заверил его Йоссариан, глядя, как машина «Скорой помощи» и джипы выезжают, вспугнув сонную тишину, задним ходом на дорогу. – Если взятка будет достаточно солидной, тебе не придется никого искать. Только делай все совершенно открыто. Говори, не таясь, чего ты хочешь и сколько собираешься за это заплатить. Но учти: как только тебя начнет одолевать совесть или чувство вины, ты сразу пойдешь ко дну.

– А может, мы обстряпаем это вместе? – с надеждой спросил Мило Миндербиндер. – Я боюсь растеряться среди взяточников. Они ведь сродни самым обычным жуликам.

– Не растеряешься, – снова успокоил его Йоссариан. – Если тебя прижмут, объяви во всеуслышание, что безопасность страны требует режима строжайшей правительственной скупки египетского хлопка.

– Да ведь так оно и есть, – веско сообщил ему Мило Миндербиндер. – Монопольная правительственная скупка египетского хлопка значительно укрепит обороноспособность Америки.

– Разумеется, укрепит. А если этого окажется недостаточно, добавь, что доход огромного большинства американских семей зависит от правительственной скупки египетского хлопка.

– А как же иначе? Именно от этого их доход и зависит.

– Вот видишь? – сказал Йоссариан. – Ты же плаваешь в таких делах как рыба в воде – и, уж конечно, гораздо ловчее, чем я. У тебя все это звучит истинной правдой.

– Так это и есть истинная правда, – с возрожденной надменностью указал Йоссариану Мило Миндербиндер.

– Вот-вот, – сказал Йоссариан. – Ты даже сам веришь в то, что говоришь.

– А все-таки, может, мы состряпаем это на пару? – вопросительно предложил Мило.

Йоссариан покачал головой.

А Мило уже охватила деловая лихорадка. Он сунул остатки хлопковой конфеты в карман рубахи и осторожно пополз вдоль ветки к серовато-серебристому гладкому древесному стволу. Добравшись до ствола, он коряво сжал его в цепком объятии и боязливо поехал к земле, причем его ноги в башмаках с резиновыми подошвами то и дело не находили опоры, так что несколько раз он едва не ухнул вниз, рискуя свернуть себе шею. Одолев половину пути, он внезапно передумал и снова вскарабкался наверх. К его бурым усам прилипли кусочки серой коры, а изможденное лицо багрово налилось кровью.

– Ты все же надел бы форму, – доверительно попросил он, прежде чем окончательно спуститься и поспешно исчезнуть. – А то ведь, если с тебя начнут брать пример, я вовек не избавлюсь от этого распроклятого хлопка.

С некоторых пор капеллан начал серьезно задумываться о жизни. Есть ли, к примеру, на свете Бог? Как ему в этом достоверно убедиться? Служба у священника-анабаптиста в американской армии и при самых благоприятных обстоятельствах нелегка, а когда теряется ортодоксальная вера, она превращается в пытку.

Громкоголосые люди внушали капеллану тихий страх. А предприимчивые и напористые вроде полковника Кошкарта вызывали у него чувство робкой беспомощности и полнейшего одиночества. Он всегда ощущал себя в армии чужаком. Мало того, что солдаты и офицеры относились к нему совсем не так, как ко всем другим солдатам и офицерам, – даже военные священники иных вероисповеданий выказывали друг другу гораздо больше дружелюбия, чем ему. В мире, где преуспевание считалось единственной добродетелью, он был обречен на жалкое прозябание. Ему, как он страдальчески понимал, не хватало душевной убежденности и духовной изощренности, которые помогали его коллегам добиваться успеха. Ему было не под силу стать истинным пастырем. Он считал себя уродом и постоянно мечтал вернуться домой, к жене. А на самом деле многие назвали бы капеллана при первой встрече почти привлекательным. У него было бледное, словно бы вырубленное из хрупкого песчаника, лицо и открытый миру, чутко восприимчивый ум.

Возможно, он и правда был Вашингтоном Ирвингом, который подписывался как Вашингтон Ирвинг в письмах, о которых он ничего не знал. Подобные провалы памяти были издавна известны медицине, насколько он знал. При этом он, однако, знал и о невозможности что-нибудь по-настоящему знать; он знал даже о невозможности знать, что ничего не знаешь. Он прекрасно помнил – или по крайней мере так ему мнилось – свое ощущение при первой встрече с Йоссарианом, когда он робко вошел в госпитальную палату и присел у его койки на краешек стула: ему показалось, что они встречаются отнюдь не впервые. И он помнил, что испытал такое же ощущение две недели спустя, когда Йоссариан явился к нему в палатку с просьбой освободить его от полетов. Впрочем, на этот раз ощущение имело реальную основу, потому что он в самом деле видел Йоссариана за две недели до этого – в той удивительной, на редкость странной палате, где решительно все обитатели выглядели злостными симулянтами, а единственный нормальный пациент, загипсованный от макушки до кончиков пальцев на руках и ногах, вскоре умер с градусником во рту. Но капеллану чудилось, что была еще одна встреча – куда более важная, сокровенная и таинственная, чем при посещении госпиталя, – ему казалось, что он встречался с Йоссарианом в какую-то весьма отдаленную, почти небывалую или, если так можно выразиться, духовную эпоху их существования, когда он впервые сказал, навеки предопределив свое дальнейшее бытие, то же самое, что промямлил при их встрече в своей палатке: дескать, он ничем, решительно ничем не способен помочь Йоссариану.