Он развернулся, сделал шаг, но я остановил его.

— Косой, погоди.

Он замер, обернулся.

— А имя у тебя есть? — спросил я. — Настоящее?

Косой уставился на меня, как на диковинку, прищурился. Очевидно, его об этом уже давно никто не спрашивал. А может, и вовсе никогда. Он молчал, переваривая вопрос, и я видел, как выражение его лица меняется от удивления и растерянности к смущению.

— Есть, — сказал он наконец. — Мамка Гришей назвала. При рождении.

Он помолчал, потом пожал плечами.

— Только я Косой. Мне так нравится. Хочу быть Косым, им и останусь.

Я кивнул не споря. Но внутри что-то ёкнуло.

«Хочу быть Косым, им и останусь».

Он отказался, отрёкся от имени. Оттого, что мать дала ему при рождении. И вариантов, почему так случилось, может быть много. Например, потому, что он внутренне не считает себя достойным носить его. Или кто-то, кто дал ему это прозвище, хотел подавить личность, установить таким образом строгую иерархию. Обезличить другого человека. Здесь сплошная психология, но в ней я не спец, так что могу лишь предполагать.

Косой — кличка, прозвище, ярлык. Скорее всего, это — дистанцирование. Как будто он стал другим человеком, не имеющим ничего общего с прошлым. Он принял прозвище, потому что так проще. Потому что так он не Гриша, которого мать, наверное, любила когда-то. А просто Косой — беспризорник, отброс, никто, такой же, как все остальные.

Я смотрел на него и понимал: вот она, главная проблема. Не голод, не холод, не чёрные, не Дикие Земли. А это. Безропотная готовность к отрицанию себя. Неуважение к себе на базовом уровне. Они, эти дети, смирились. Приняли свою участь. Перестали бороться.

А без этого — без фундамента, без веры в себя — ничего не построить. Ни силу не обрести, ни судьбу не изменить.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Если я тебя всё-таки по имени буду звать, — продолжил я, глядя ему в глаза, — ты не обидишься? Против не будешь?

Косой — Гриша — смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Растерянность и удивление исчезли, впрочем, как и смущение. Он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки.

— Да ладно, — сказал он наконец. Голос его сел, стал каким-то странным, незнакомым. — Не обижусь. Называй.

Я кивнул.

— Хорошо.

Гриша — теперь я так буду его называть, потому что это правильно — постоял ещё секунду, потом развернулся и быстро пошёл к огню. Я смотрел ему вслед и видел, как он сел на своё место, как взял в руки иголку с ниткой, как попытался продолжить штопать штаны. Но пальцы его дрожали.

Я устроился на нарах и укрылся тряпками. Кажется, собрал всё, что было вокруг. Но холод всё равно забирался под них.

Ужасные условия. Грязно, холодно и жуткая вонь. И не только дымом и гарью. Тряпки пахли сыростью и чем-то кислым, от чего воротило нос.

Отвратительные условия. Особенно для детей.

Я лежал и думал.

В голову лезли мысли — одна другой страннее. Об этом мире, о кристалле, о женщине на портрете, о Косом, который на самом деле Гриша, но не хочет им быть. О том, что я здесь, в этом теле, в этой жизни. И что завтра мне снова вставать, снова дышать этим холодным, пропитанным гарью воздухом, снова смотреть в глаза детям, которые потеряли себя.

А может, это всё сон? Может, я сейчас засну, а проснусь в своём зале, на матах, и мальчишки будут надо мной склоняться, и скорая приедет, и всё будет как раньше?

Глаза слипались. Холод отступал, уступая место тяжёлому, вязкому теплу, которое умудрялось создавать это тощее, голодное тело. И это тепло кое-как сохранялось многослойной кучей тряпья, наваленной на мне ворохом.

Мысли плыли, суть их то ускользала, то вспыхивала в голове ярким пятном. Но лишь для того, чтобы через пару секунд снова рассеяться.

«Что делать с кристаллом? Продать? Использовать?»

«Как показать Грише, что он личность? Почему и как я связан с ним?»

«Кто эта женщина на гравюре?»

И снова:

«Продать — опасно. Будут вопросы. Откуда у беспризорника праносток? Кто дал? Кто знает? Можно нарваться на тех, кто захочет отобрать силой, или на тех, кто начнёт копать глубже. Слишком много вопросов. Слишком много риска»

И ещё:

«А если использовать самому? Для этого нужно пробудить Средоточие. А для этого требуются Очки Наставления. Сотня. И десять уже есть. Осталось всего девяносто…»