— Себе нельзя, — растерянно и в некотором испуге пытаясь отвести от меня глаза, вдруг неожиданно честно призналась она, делая шаг назад, — грех это, и грех большой. Мы себе не гадаем, вам только.

— Ну, считай меня своим, — пожал плечами я, откусив сразу половину довольно вкусного пирожка, — все люди братья, а некоторые даже сёстры. Ты ведь что-то увидела, правда? Вот и иди себе, не доводи до греха, только уже совсем другого.

От неё и в самом деле веяло чем-то таким, что роднило её с той ведьмой-риэлторшой, с которой мы вчера схлестнулись, но было этого самого очень мало, на донышке души прямо, и было оно каким-то приземлённым, что ли, приземлённым, тупым и жадным, а может, это она сама такой была, чёрт её разберёт.

И, в подтверждение моей догадки, она, снова кинув взгляд на мой пухлый карман, отступила ещё на шаг, но не пошла себе тихонько подобру-поздорову, как я ей и посоветовал, а принялась призывно махать рукой кому-то из своей компании, не желая отпускать меня просто так.

От пристально наблюдавших за нами цыган к нам рванула ещё одна тётка, постарше, вслед за ней медленно попёрлись и все остальные, и я мысленно выматерился, поняв, что сел в лужу с размаху, что наломал дров, что лопухнулся — но слова не важны, а важно то, что здесь и сейчас, при самом худшем раскладе, уже через пятнадцать минут могут оказаться те, кто ищет меня в Приморской тайге.

И я впился глазами в подбегающую тётку, бросив на землю пирожок, и дал ей себя почувствовать, попытался дать ей себя рассмотреть, как тогда, с бабой Машей, но получилось плохо, потому что вместе с ощущением огня и силы от меня в её сторону вдруг полетел яркий образ того, как я хватаю её за жирную шею тигриной лапой, быстро сворачиваю одним движением, а после зачем-то тащу бездыханное тело на соседнее низкое, но раскидистое дерево.

Тётке этого хватило, она замерла как вкопанная шагах в трёх от меня, а после принялась тихонько пятиться назад, одновременно подавая знаки руками за спину своим, чтобы встали на месте, чтобы не подходили.

И они послушно, хоть и недоумённо, замерли на месте, а она пошурудила трясущейся рукой у себя где-то в недрах многочисленных юбок, потом вытащила, едва не уронив, оттуда телефон, и принялась кому-то звонить, искоса поглядывая на меня.

— Кому? — просто стоять и ждать было нельзя. — Ты кому звонишь, подруга?

— Старшей, — быстро ответила она, чем вызвала недоумение среди своих, с чего это она вдруг решила мне отвечать, да ещё с такой кроткой готовностью, — шувани. Она как ты, только наша.

— Дай сюда, — я в мгновение ока, на пределе своих новых сил, рванул к ней и выхватил телефон левой рукой, прислонив его к уху, быстро получилось, очень быстро, как будто кошка мышку ловит, такого я даже сам от себя не ожидал, чего уж говорить о них.

— Э! — опомнившись, возмущённо выкрикнул самый молодой цыган и метнулся в мою сторону, чтобы тут же выхватить от меня мощного леща справа, и снова ловко и быстро получилось, по-кошачьи прямо, разве что только когти не выпустил, хотя мог.

Бил я открытой ладонью, но парню хватило, ударил-то от души, не думая, и цыган закатил глаза, и завалился мешком на асфальт, а ко мне рванули остальные мужики, и быть бы небольшой битве, и неизвестно, чем бы всё это закончилось, но та тётка, у которой я выхватил телефон, вдруг пронзительно заверещала во весь голос что-то на своём, да так отчаянно и звонко, с таким предельным надрывом, обращаясь именно к своим соплеменникам, что они оторопело остановились, нехотя подчинившись её воплям, в недоумении глядя во все глаза то на неё, то на меня.

— Вот и правильно, — одобрил я их действия, прижимая к голове телефон, — а то я вам, ромалы, всю чавелу сейчас разобью. Здоровья хватит, не сомневайтесь.

— Э! — снова начал было ещё один мужик, но в этот момент гудки в трубке закончились, и чей-то сонный голос на незнакомом языке что-то недовольно проворчал мне в ухо, нужно было отвечать.

— Привет! — быстро, но чётко и тщательно проговаривая слова, ответил я, — ты, говорят, шувани, да? А я твой новый сосед, очень приятно познакомиться, и я чего звоню-то: ты, если не хочешь себе врага лютого заиметь, ты укороти своих, хорошо? Ты скажи им, что они меня не видели, и сама тоже помолчи хотя бы пару дней, ладно?

— Ты кто? — голос в трубке налился настороженностью и тревогой, — где Тамара? Ты почему с её телефона звонишь? Ты полиция, что ли?

— А это она тебе сейчас сама объяснит, мне некогда, — и я сунул аппарат в руки смотревшей на меня во все глаза цыганке, не забыв наставить и её, причём так, чтобы меня было слышно и на том конце провода, — только ты, Тамара, уж постарайся, хорошо? Ты шувани своей всё так объясни, чтобы она поняла, чтобы дошло до неё, с гарантией, я ведь про врага не просто так ляпнул. Серьёзно всё, Тамара, ты же видишь это во мне? Видишь? Скажи, я могу тебе доверять?