— Да ладно? — наконец ахнула она, поняв, что я не шучу, — это у тебя учитель такой был? А тебя чего в Шотландию не взяли? Ох, я бы поехала!

— Занят был, — буркнул я, начиная злиться на самого себя и на свой длинный язык, ведь теперь эта история разнесётся по всем линиям, к гадалке не ходи, можно было и поменьше перья распускать, — ну что, посмотреть мне вашу печку или Николая Ивановича подождёшь?

— Посмотреть! — мгновенно уцепилась она за меня, — конечно, посмотреть! Можно даже прямо сейчас!

— Не, — подумав, отказался я, — давай после обеда. Сейчас мне электричество протянуть всё-таки надо. Да и поесть не мешало бы.

— Давай так, — так же быстро предложила она, — тяни свой удлинитель и приходи обедать к нам! Неужели ж мы тебя не накормим?

— Не заработал пока, — не поддался на соблазны я, — На обеды-то. Ладно, иди уже, а я удлинитель потащу, пока Ольга не передумала.

И она, искренне и очень довольно улыбнувшись мне на прощанье, заспешила вниз по улице, бабушку с дядей радовать, а я почему-то застыл в воротах, вот просто встал столбом и смотрел ей вслед, и думал я почему-то только о том, что до чего же красиво, когда женщина имеет смелость носить платье, обычное лёгкое платье, и как оно ей идёт, но тут в меня кинули какой-то веточкой.

— Слюни подбери, — ехидно посоветовал мне Никанор из дверей, когда я, вздрогнув, повернулся к нему, — ну что, договорился насчёт электричества?

— Да, — вздохнул я, ещё раз посмотрев Алёне вслед, — пойду, подключусь.

— В общем, так! — важно начал разглагольствовать Никанор перед всеми нами, то есть не только Федька с Тимофеичем сидели рядом со мной на полу, но и Амба вальяжно развалился за нашими спинами, заняв одним собой всю дальнюю часть большой комнаты. Эпопея с подключением, слава богу, закончилась, я и провод нормально провесил, и запитал от него настольную лампу с бесперебойником, ну а к нему подключил уже и всё остальное.

Я, кстати, и пообедать успел, без изысков сварив себе молодой картошки и вывалив туда целую банку белорусской тушёнки, вкусно вышло, грех жаловаться, так что теперь я сидел перед большой кружкой с горячим чаем, Федька справа, Тимофеич слева, Амба сзади, и все вместе мы следили за прогуливающимся по единственному нашему столу Никанором.

Дядьку подсвечивала сбоку включённая настольная лампа, да он ещё и стоял в глубокой задумчивости, опёршись локтем на верхнюю кромку открытого экрана ноутбука, как готовящийся к докладу приглашённый лектор профессорского звания перед благодарными, но необразованными слушателями, и о чём-то в свете софитов усиленно и полезно думал, не обращая на нас особого внимания, только брови с ушами шевелились.

— В общем, так! — снова повторил он, собравшись с мыслями, — всё у нас пока что хорошо! Но только в ближайшей перспективе! Два-три дня, не больше! Ну ладно, это я хватил, но неделя максимум! Пока Игумнов не уедет! А потому бдительности терять нам не следует! Нельзя нам расслабляться, дорогие товарищи! Это я прежде всего тебе говорю, Тимофеич! Ты же у нас за дозорную службу отвечаешь! Мы же именно с тобой об этом договаривались!

— Вот как договаривались, — с достоинством ответил ему старшина, — так и сделано! Все домовые бдят! Чутко и неусыпно! И не только у дороги и остановки автобусной, а и по всем околицам! Муха не пролетит! Машины насквозь осматриваем! И легковые, и грузовые! И с речной стороны тож! Чуть чего — сигнал тревоги и сугубая оборона! Амба первый встречает, а потом, по обстоятельствам, уничтожает или раздёргивает противника, задерживает его по мере возможности, оценивает вражьи силы, даёт нам время подготовиться, потом уже вступаем и мы!

— Тебе, — проникновенно выдал Никанор, и было в его задумчиво-важном голосе столько всего отеческого, что я чуть было не хихикнул и не испортил ему всё представление, — верю! Вот тебе верю! Вот за эту сторону нашего здесь бытия теперь спокоен я, Тимофеич!

И был он в этом прав на все сто, тут я был с ним согласен, потому что сам видел и дежуривших неусыпно по всем дачам домовых, и решимость их, и чуткость, и тревожную бдительностью, и никакие это были не шутки.

— Но! — воздел палец вверх Никанор, — есть у нас и слабое звено! Есть тот, кто тянет нас назад! Есть ахиллесова пята, тонкое место, есть слабина, есть прореха! И это звено, — тут его палец покрутился немного в воздухе, добавляя напряжения, а потом резко и без обиняков ткнулся в Федьку, хотя я думал, что это он про меня так, — ты!

— А чегой-то я? — только и смог выдать ошарашенный домовой, до того его поразило это неожиданное обвинение, что он и растерялся, и одновременно обиделся предельно, — чегой-то я сразу? Ведь ни за что и ни про что! В самое сердце уязвили! Дядя Никанор!

— Кстати, да, — поддержал я Федьку, — кто у нас тут по хозяйству пластается, себя не жалея? Кто уют создаёт? Тебя, Никанор, кто в бане выхаживал? Фигасе, благодарность!

— А! — раздражённо отмахнулся дядька, — уют, хозяйство! Всё это тлен! Всё это теперь, Федя, для тебя лишь сопутствующие явления! Нам, Федя, теперь его, — и тут дядькин палец обличающе ткнулся уже в меня, — культивировать надо! Изо всех сил! Это и есть наша главная на сегодня цель и задача! А как мы это сделаем, если ты грамоте не знаешь? Ведь это ты метишь ему в помощники, не я и не Тимофеич! Стыд и позор!

— Нечестно! — только и смог выдавить из себя Федька, — нечестно! Ну несправедливо же!

— А привыкай, — неожиданно участливым тоном, как будто это только что и не он обвинял моего помощника во всех смертных грехах, ответил Никанор, — привыкай, Федя, ко взрослой жизни! Привыкай, друг мой, к тому, что ты теперь несёшь ответственность не только за то, что не сделал чего-то по чьей-то прямой указке, но и за то, до чего мог догадаться сам и не сделал тож! Вот кто тебе мешал грамоте в прошлом дому научиться? Вон, те же магазинные, смотри, упыри упырями, но сдачу считают лучше любых калькуляторов, а ведь их никто ничему не учил!