– Но он часто с вами встречался и много раз слышал ваше пение, не так ли? – продолжала расспрашивать Гвендолин, с одной стороны, подчиняясь желанию что-нибудь услышать о Деронде, а с другой – пытаясь преодолеть неловкость, которую ощущает даже самый разговорчивый человек, ведя диалог ни о чем. – Он отзывался о вас с высшей похвалой – так, как будто знает очень хорошо.

– О, я была бедна и нуждалась в помощи, – пояснила Майра с новым чувством, – а мистер Деронда подарил мне лучших на свете друзей. Он кое-что обо мне узнал только потому, что пожалел меня. Когда я приехала, оказалась совсем одна, в глубокой печали. Ему я обязана всем.

Бедная Гвендолин, сама так желавшая стать артисткой, не могла не заметить, что расспросы, которые показались бы ей грубыми, готовая давать уроки еврейка восприняла как дружелюбное покровительство. Как всегда случалось при упоминании Деронды, Майра испытала почтительную благодарность и стремление выразить глубокую признательность.

И сам Деронда, и Ганс, наблюдавшие за парой со стороны, страшно рассердились бы, узнав, что ход беседы заставил Майру признаться в своем бедственном положении. Однако ее речью руководила тонкая деликатность, которую она, возможно, не смогла бы объяснить: чувство, что никто не должен заподозрить в Деронде отношение более пристрастное или интерес менее великодушный, чем это было на самом деле. Ответ доставил Гвендолин огромное удовольствие: она не думала ни о чем, кроме того сочувствия, которое, хотя и в иной форме, получила сама. Поскольку Клезмер сел за рояль, собираясь играть, Гвендолин отошла от Майры в прекрасном расположении духа. В эту минуту она не испытывала ни малейшего предчувствия, что еврейская подопечная мистера Деронды сыграет в ее жизни более значительную роль, чем некое абстрактное совершенствование пения, возможное лишь в том случае, если досуг и настроение позволят брать другие уроки, кроме тех, которые жизнь преподносит по высокой цене.

С присущим ей резким переходом от благоразумной осторожности к смелому удовлетворению минутной фантазии Гвендолин расположилась на канапе, неподалеку от того места, где стоял Деронда. Стоит ли удивляться, что он подошел, чтобы поздороваться, и сел рядом.

Как только Клезмер закончил играть, в зале начались громкие разговоры, под прикрытием которых Гвендолин надеялась побеседовать с Дерондой на волнующую ее тему, однако в этот момент заметила, что неподалеку, прислонившись спиной к стене, стоит мистер Лаш наверняка не случайно. Гвендолин не смогла скрыть гневный румянец, но постаралась придать речи любезное безразличие:

– Мисс Лапидот полностью оправдывает все ваши похвалы.

– Вы чрезвычайно быстро это заметили, – с иронией отозвался Деронда.

– Я еще не успела обнаружить все ее достоинства, которые вы восхваляли, – возразила Гвендолин. – Но думаю, что ее пение очаровательно, да и сама она тоже. У нее прелестное личико. Полагаю, ее ждет большой успех.

Слова Гвендолин вызвали раздражение, и он не хотел на них отвечать. Гвендолин поняла, что вызвала недовольство, но говорить откровенно не позволяло присутствие Лаша. Желая избавиться от нежелательного свидетеля, она решилась на отчаянный шаг и тоже замолчала. Так они и сидели, не глядя друг на друга, и напряженность нарастала с каждой минутой – до тех пор, пока Лаш не ушел.

Гвендолин тут же произнесла:

– Вы презираете меня за искусственные речи.

– Нет, – ответил Деронда, холодно взглянув на нее. – Я считаю, что иногда это простительно, но не думаю, однако, что ваши последние слова были искусственными.

– И все же вам что-то не понравилось, – возразила Гвендолин. – Что именно?

– Такие вещи трудно объяснить словами, – сказал Деронда.

– Полагаете, я не в состоянии их понять? – произнесла Гвендолин с дрожью в голосе. – Неужели я так тупа, что не способна понять то, о чем вы говорите? – В обращенных к нему глазах застыли слезы.

– Вовсе нет, – ответил Деронда, смягчившись. – Однако одного человека поражает то, к чему равнодушен другой. У меня есть масса доказательств вашей понятливости. – Он улыбнулся.

– Но ведь можно чувствовать свои недостатки и не иметь возможности поступать хорошо, – настойчиво произнесла Гвендолин, даже не попытавшись улыбнуться в ответ. – Я начинаю думать, что мы становимся лучше лишь в окружении вызывающих добрые чувства людей. Вам не следует удивляться тому, что есть во мне. Думаю, меняться уже слишком поздно. Я не знаю, каким образом достичь мудрости, о которой вы говорили.

– Из моих проповедей редко выходит польза. Наверное, будет лучше мне вовсе не вмешиваться в вашу жизнь, – признался Деронда, с грустью думая, что история со злополучным ожерельем может привести к игре более жесткой, чем рулетка.

– Не говорите так, – поспешно остановила его Гвендолин, чувствуя, что получила единственный шанс высказать все, что накипело на душе. – Если вы разочаруетесь во мне, я впаду в отчаяние. Ваши слова о том, что я не должна и дальше оставаться эгоистичной и невежественной, придавали мне силы. А если вы жалеете, что вмешались в мою жизнь, значит, разочаровались во мне и готовы меня бросить. Но знайте, что вы могли бы изменить меня, оставаясь как можно ближе и веря в мою способность измениться.

Говоря это, Гвендолин смотрела не на собеседника, а на свой веер, и, едва произнеся последние слова, встала и ушла.

Публика затихла, готовясь вновь услышать голос Майры. И вскоре он зазвучал:

В сознании Деронды этот призыв прозвучал продолжением просьбы Гвендолин… Однако как только музыка смолкла, он поднялся со своего места с мыслью, что миссис Грандкорт преувеличивает его власть над ней.

– Тебе можно позавидовать, – заявил Ганс. – Не каждому дано сидеть на диване с красавицей герцогиней и вдохновенно с ней ругаться.