Прежде чем Деронда собрался ответить на странную, сумбурную речь, Мордекай воскликнул:

– Друзья, друзья! Я не могу мечтать о пище, одежде и крыше над головой лучше тех, что дали мне вы. Каждый кусок сладок от вашей любви. Я всегда с радостью представлял, что буду учить паренька даже в последние месяцы моей угасающей жизни. Но сейчас я чувствую себя тем, кто раньше времени надел саван и привык считать могули своей кроватью, когда ушей его достиг божественный приказ: «Встань и иди! Ночь еще не наступила». Я не отвернулся бы от вашей доброты ради легкой жизни. Однако, как вам известно, нас учили, что награда за исполнение одного долга – это силы для исполнения другого. Так сказал Бен Азай [76] . Вы превратили долг по отношению к одному из бедных собратьев в радость и для вас, и для меня, и наградой вам станет радость подобного дела в будущем. К тому же разве Джейкобу нельзя будет меня навещать?

Этот вопрос Мордекай обратил к Деронде, и тот поспешил ответить:

– Без сомнения, это можно устроить. Бромптон недалеко отсюда.

Джейкоб постепенно успокоился; особенно его порадовало слово «навещать», овеянное живым очарованием чая с печеньем и приятной атмосферы дома дедушки – торговца ножами. Мальчик освободился из объятий Мордекая и занял наблюдательную позицию перед камином, засунув руки в карманы бриджей.

– Что же, – покорно вздохнула старуха, – я надеюсь, Мордекай, ничто не помешает тебе есть кошерное мясо, ведь придется доверять тем, с кем будешь жить.

– Не волнуйся, мама, все будет в порядке, – поспешно перебил ее Коэн, явно желая замять разговор, который мог быть неприятен гостю и добавил, обращая к Деронде заинтересованный, понимающий взгляд: – Итак, сэр, это лучше, чем если бы вам пришлось обсуждать с Мордекаем его учение! Уже тогда мне показалось, что здесь кроется нечто особенное.

– Возможно, Мордекай объяснит вам, почему я начал его разыскивать, – ответил Деронда, почувствовав, что пора уходить, и встал.

Мордекай попросил разрешения проводить гостя.

Мартовский вечер не обещал тепла. Деронда боялся за старика и не собирался уходить с ним далеко от дома, однако понимал желание Мордекая прогуляться в дружеском молчании, чтобы отдохнуть от волнения и горячих речей последнего часа. Дойдя до конца улицы, Деронда предложил:

– Майра непременно сочтет нужным поблагодарить Коэнов за доброту. Да и вам, наверное, захочется, чтобы она пришла познакомиться, не так ли?

Мордекай ответил не сразу.

– Не знаю. Боюсь, что нет. У этой семьи есть одна незаживающая рана, и встреча с моей сестрой может разбередить ее. Их дочь и сестра никогда не вернется, как вернулась Майра. Но кому ведомы пути Господни? Все мы либо отрицаем, либо исполняем молитвы. В своих беспечных деяниях люди безучастно проходят мимо протянутых рук и напрасных просьб. Мне слышны мольбы, но не отдельных людей, а целых поколений. Жизнь моя не что иное, как начало исполнения чего-то высшего. И я молюсь лишь об одном – чтобы моя жизнь не прошла бесследно.

Деронда пожал протянутую Мордекаем руку, и они расстались.

Можно позавидовать тому энтузиазму, с которым Деронда покупал Мордекаю новую одежду и радовался воображаемому эффекту, который тот произведет, облачившись в серую фланелевую рубашку и коричневый халат, похожий на францисканскую рясу. При этом главная забота заключалась в том, чтобы чистая радость встречи Майры и брата не была нарушена хотя бы малейшим тревожным впечатлением. И все же, обстоятельно подготовившись, Деронда усомнился, не подменяет ли возвышенный эффект более низким: разве Майра не способна, подобно ему самому, острее ощутить исключительность брата среди бедной обстановки? Однако существовали еще и Мейрики, которых следовало расположить к этому излишне погруженному в иудаизм брату, и Деронда ощутил стремление убрать с глаз долой все, что могло возбудить в них неприязнь к евреям.

Склонность его укрепилась бы еще больше, если бы он услышал тихий разговор миссис Мейрик с детьми после того, как Майра ушла в свою комнату.

Помешивая угли в камине, миссис Мейрик распорядилась:

– Кейт, задуй свечу. Пришла пора всем уютно устроиться у огня. Ганс, дорогой, прекрати в девяносто девятый раз смеяться над этими стихами и сядь вместе с нами. Я должна сообщить вам нечто важное.

– Можно подумать, я этого не заметила, мама. Я давным-давно все поняла по твоим глазам и притворным хлопотам, – отозвалась Кейт.

Девочки устроились возле огня, поставив ноги на каминную решетку, а Ганс сел на стул задом наперед и уперся подбородком в спинку.

– Что же, если ты так проницательна, то, может быть, уже знаешь, что брат Майры нашелся! – заявила миссис Мейрик как можно отчетливее.

– Черт возьми! – мгновенно отозвался Ганс.

– Ганс, что ты говоришь? – возмутилась Мэб. – Представь, что мы потеряли тебя.

– Я не могу не огорчаться, – призналась Кейт. – А ее мама? Где она?

– Ее мама умерла.

– Надеюсь, ее брат не плохой человек, – вставила Эми.

– А я надеюсь, что он не ассириец из Хрустального дворца, состоящий из улыбок и драгоценностей, – скептически добавил Ганс.

– Бывают ли на свете более бесчувственные дети? – воскликнула миссис Мейрик. – Вы совсем не думаете о радости Майры.

– Ты же знаешь, мамочка, что Майра почти не помнит брата, – возразила Кейт.

– Люди, потерянные двенадцать лет назад, не должны возвращаться, – заявил Ганс. – Они всегда мешают.