В следующий свой приход Деронда застал Лапидота в гостиной. Облаченный в новый костюм, тот сидел в комнате вместе с Эзрой, который настойчиво приучал себя терпеть навязанное присутствие отца. Деронда держался холодно и отстраненно: вид человека, сломавшего жизнь жене и детям, вызывал почти физическое отвращение, – однако, ничуть не смутившись, Лапидот попросил разрешения остаться при чтении бумаг из старинной шкатулки и даже помог разобраться в трудном немецком манускрипте, после чего предложил свои услуги в переписывании как этой, так и других рукописей. Он заметил, что зрение Эзры ослабло, в то время как сам он по-прежнему видел хорошо. Деронда принял предложение, подумав, что готовностью к полезному делу Лапидот проявил благое намерение. На лице Эзры также отразилась радость, однако он счел нужным выдвинуть условие:

– Пусть вся переписка проходит здесь, у меня на глазах. Я боюсь, как бы ценные бумаги не пострадали от огня или другой враждебной силы.

Бедный Эзра не мог освободиться от ощущения, что в его доме появился преступник. Не увидев отца за работой, трудно было поверить, что он способен к усердному, добросовестному труду. Однако, выдвинув такое требование, Эзра обрек себя на постоянное присутствие Лапидота в комнате, который, освоившись в доме, потерял первоначальный страх перед сыном и вел себя по старинке: то и дело выходил курить, вскакивал и пускался в рассуждения, потом снова садился и замолкал, переходя на язык мимики и жеста, – а если в комнате оказывалась Майра, по давней привычке вступал с ней в беседу: сплетничал о прошлых делах и знакомых, повторял старые шутки и анекдоты, пересказывал сюжеты пьес. Столь бесцеремонное поведение доставляло Эзре мучительные страдания, поэтому Майра, когда была дома, уводила отца вниз, в маленькую гостиную, и там за ним приглядывала.

Тем временем присутствие Лапидота воздвигло новое невидимое препятствие между Дерондой и Майрой: оба опасались вызвать у него грязные подозрения, причем каждый ошибочно объяснял сдержанность и скромность другого. Однако вскоре Деронду постигло озарение.

Вернувшись из Аббатства, он при первой же возможности отправился на квартиру Ганса Мейрика, считая необходимым рассказать другу о результатах путешествия в Геную и произошедших с ним переменах. Ганса дома не оказалось: он на несколько дней уехал за город. Оставив записку, Деронда подождал неделю, однако ответа не получил и, опасаясь какого-нибудь чудачества со стороны непредсказуемого друга, чья поездка в Аббатство была отложена, зашел снова. На этот раз гостя пригласили в мастерскую, где он нашел Ганса с усталым, увядшим лицом, решительно отвергавшим версию о поездке на свежий воздух. Когда Деронда вошел, друг стоял перед мольбертом с палитрой и кистью в руках.

После крепкого рукопожатия Деронда сказал:

– Не очень похоже, старина, что ты только что вернулся из деревни. Был в Кембридже?

– Нет, – лаконично отозвался Ганс и бросил палитру с видом напрасно притворившегося человека. – Я был неизвестно где. На ничьей земле. В смертельно неприятной стране.

– Надеюсь, ты не пил, – с тревогой заметил Деронда.

– Гораздо хуже. Курил опиум. Я давно собирался попробовать, чтобы выяснить, действительно ли таким способом можно достичь блаженства. А поскольку в настоящее время блаженства ощутимо недостает, я решил, что пора использовать возможность. Но готов поклясться, что больше ни разу в жизни не вскрою полный злостного обмана бочонок. Организм не принимает.

– Что случилось? Последнее письмо ты написал в прекрасном настроении.

– О, ничего особенного. Просто в последнее время мир кажется убогим: напоминает капустную грядку, с которой убрали все кочаны. Должно быть, болезнь гения. – Ганс попытался улыбнуться. – А еще я устал быть добродетельным и не получать за это вознаграждений, особенно в эту жаркую лондонскую погоду.

– И больше ничего? Никаких серьезных неприятностей? – уточнил Деронда.

Ганс покачал головой.

– Я пришел рассказать о своих делах, но не могу этого сделать, если ты намерен держать в тайне собственные переживания.

– Ни малейших переживаний, если не считать ссоры со старьевщиком, – отмахнулся Мейрик. – К тому же, поскольку ты впервые в жизни собрался рассказать мне о своих делах, то только начинаешь выплачивать огромный долг.

Деронда чувствовал, что Ганс держится наигранно, однако надеялся, что прежняя откровенность вернется в ответ на его признания.

– Ты смеялся над тайной целью моей поездки в Италию, – начал он. – Однако она затрагивает счастье всей моей жизни. Я никогда не знал родителей, а в Геную отправился, чтобы встретиться с матерью. Я выяснил, что отец умер давно, когда я был ребенком. Как отец, так и мать, – евреи. Еще до поездки многое заставляло меня думать о таком происхождении как о вполне возможном. В итоге я настолько подготовился к этому известию, что даже обрадовался тому, что я еврей.

– Не жди от меня удивления, Деронда, – ответил Ганс, закинув ногу на ногу и сосредоточенно рассматривая каблук.

– Тебе уже все известно?

– Мама сказала. Она навестила Майру и ее брата, и они сообщили ей грандиозную новость. Конечно, мы не так рады, как они. Но чему бы ни радовался ты, в конце концов этому буду рад и я, хотя результат может оказаться непредсказуемым, – ответил Ганс нехарактерным для него тихим голосом.

– Вполне понимаю, что ты не можешь разделить моих чувств, – возразил Деронда. – Однако я не имею права молчать о таком важном событии в моей жизни. Я принял некоторые из идей Мордекая и намерен воплотить их в жизнь, насколько позволяют возможности одного человека. Осмелюсь признаться, что вскоре я отправлюсь на Восток, где проведу несколько лет.

Ганс молча встал, взял палитру и кисть и остановился перед мольбертом спиной к другу.

– Прости за любопытство, но миссис Грандкорт обо всем этом знает? – спросил он спустя некоторое время.

– Нет, – ответил Деронда и сердито добавил: – Я должен попросить тебя, Ганс, прекратить шутки на этот счет. Любые твои предположения чрезвычайно далеки от истины.

– Я расположен шутить не больше, чем на собственных похоронах, – возразил Мейрик. – Однако вовсе не уверен, что мои предположения по этому поводу тебе известны.