— Спасибо, Дементий Карлович, — поклонился Иван. — С вашего позволения, пойду пробовать.

— Идите, идите, — усмехнулся маг. — По правде говоря, мне тоже есть, чем заняться.

Егерь распрощался и почти бегом направился к себе. Заперся в комнате, зажег свет, задёрнул занавески, уселся на табурет. Сложил перед собой ладони, осторожно послал справа налево энергию. Она ожидаемо упёрлась. Тогда Терентьев принялся потихоньку раздвигать ладони. И едва они разошлись сантиметров на двадцать, как процесс пошел.

Меж ладонями словно бы зажглась радуга. Из правой выходил голубой луч, постепенно, затейливыми переходами, превращаясь в оранжевый и уходя в левую. Это было красиво. Переходы цвета не замерли статично, а постоянно менялись, плыли. Картина превращения энергии притягивала, завораживала, отдаваясь где-то в груди чувством покоя и умиротворения.

Как ни был Иван поглощён процессом, но время засёк. Выдержал допустимые пять минут и остановил процесс. Энергетическая связь погасла. Он прислушался к себе: руки слегка саднило изнутри, но и только. Ничего страшного, вполне терпимо.

Терентьев прикинул: если выждать час, то как раз получится перед сном ещё раз потренироваться. А чтобы зря время не терять, можно выпить чаю и почитать теорию.

Через пару дней Иван, как обычно, засел в библиотеке. Трактат Розенкранца изобиловал неизвестными терминами, и порою для того, чтобы хоть приблизительно понимать смысл абзаца, приходилось прежде изучить с десяток новых слов. В очередном параграфе абзацев было много, и список неизвестных терминов растянулся на две страницы мелким почерком.

Копаться в словарях — занятие не самое приятное, и растягивать его на несколько вечеров Терентьев не собирался. Сидел до упора, пока заведующая, милейшая старушка Станислава Лукинична Квочкина, не начала всерьёз выгонять припозднившегося студента. Егерь с тоской поглядел на недобитый список, от которого осталось ещё целая половина листа, со скрипом поднялся из-за стола. Складывая на стойку стопку книг, взглянул, наконец, на часы. Ужин! Он совсем про него забыл!

Впору было сломя голову мчаться в столовую, пока в ней можно урвать хоть пару пирожков. Но Станислава Лукинична не зря слыла среди студентов и персонала дамой обстоятельной, а в том, что касается библиотечных порядков, непреклонной и беспощадной. Она проверила каждый том на предмет сохранности, поставила отметку о возврате и лишь тогда соизволила отпустить свою жертву.

Бежать Ивану было не по статусу: всё же серьёзный взрослый мужчина, а не какой-то там школяр. Но даже если бы он наплевал на приличия и пустился бегом, это бы ничего не спасло. Уже издали Терентьев увидел у дверей столовой женскую фигурку, отчаянно жестикулирующую и, по-видимому, пытающуюся уговорить столовских на малюсенькое снисхождение. Разумеется, девушке ничего не светило, но вдруг ей удастся уломать бессердечных столовских работников, а ему — удачно упасть ей на хвост!

Егерь прибавил ходу. Чем ближе он подходил, тем отчётливей понимал: бесполезно. Но скорости всё же не снижал, надеясь непонятно на что. Он уже был в каких-то десяти метрах от цели, когда в двери громко лязгнул засов, разрушая все надежды незнакомки на хотя бы скромный ужин. Девушка поникла, повернулась. В свете фонаря Иван её узнал и тут же окликнул:.

— Маша!

Та подняла голову, разглядела почти сливающегося с тенями Терентьева.

— Иван? Ты что здесь делаешь?

— Примерно то же, что и ты, — усмехнулся егерь. — И с тем же успехом. Только что в двери подолбиться не успел.

— Ясно, — печально констатировала она. — Значит, до завтрака придётся ходить голодной.

Но тут она вспомнила пасеку, потом ходившие по Академии слухи о Терентьеве и на всякий случай спросила:

— Скажи, у тебя ничего нет в стратегических запасах?

— Разумеется, есть, — подтвердил Иван Машины надежды. — Армейский сухой паёк. Штука не слишком вкусная, зато питательная.

Маша с надеждой взглянула на Терентьева, но прямо попросить не могла: мешали воспитание, приличия и откуда-то взявшаяся гордость. Но егерь не был такой уж бесчувственной деревяшкой, какой считали его все девочки Академии кроме Маши да, пожалуй, Власты Решетниковой.

— Если ты не побрезгуешь, могу предложить тебе половину. Больше тебе всё равно не одолеть за один раз. А если не боишься, приглашаю на ужин. От меня — роскошное меню из солдатского пайка и горячего крепкого чая.

Иван сделал паузу и добавил:

— С тем самым мёдом.

Предложение было из разряда «хочется и колется». Гораздо приятнее было бы не давиться сухомяткой в комнате на четверых, а культурно поужинать в гораздо более приватной обстановке. Один только чай с мёдом заранее вызывал слюноотделение. Правда, для этого существовало известное препятствие.

— Но ведь посещение общежития для мальчиков запрещено! — возразила Маша. — И вообще это непристойно.

— Можешь не сомневаться: тебя никто не увидит, — разбил девичьи доводы Терентьев. — Если, конечно, ты способна влезть в окно. А что касается пристойности, то могу пообещать, что покушаться на твои честь и достоинство не стану.