Семён сделал несколько шагов, светя фонарем.

Крысы.

Большие, огромные крысы, величиной даже не с кошку, а с небольшую собаку. С французского бульдога, каких держат праздные дамы на Екатерининской. Шерсть их лоснилась в свете фонаря, отливая сизым, почти стальным блеском, а хвосты — голые, розоватые — лежали на камнях, как брошенные обрывки корабельных канатов. С полдюжины. Они расселись аккуратным полукругом, словно зрители в театре, и смотрели на людей с ленивым, сытым любопытством. Откуда и взялись? Ан нет, дальше, в самом углу, разгадка: отверстие в стене, черное, неправильной формы. Крысиный ход, ведущий в недра земли, туда, где, может быть, лежат кости древних греков и генуэзских купцов.

Быстро-быстро стали поднимать баулы наверх. Ноги скользили по чугунным ступеням, пот заливал глаза, дыхание сбивалось в хрип. Базилевич и сам товарищ Горыныч — по одному баулу, Семён — по два, кряхтя, как старый бурлак. Антон стоял у подножия лестницы с «бычьим глазом» в одной руке, а в другой — револьвер. На всякий случай: уж больно странные крысы, неестественной величины, словно вышли не из сточной канавы, а из какой-то древней легенды о подземных стражах сокровищ. Но крысы сидели смирно, только смотрели, и в их красных глазах, казалось, отражался не свет лампы, а собственный, внутренний огонь. Обошлось.

Когда поднялся и Антон, пятясь задом и не спуская глаз с черного провала, все быстро перетащили баулы с золотом в серебряное хранилище, прикрыли тяжелую стальную дверь, и только тогда перевели дух. Тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием и редкими громовыми раскатами, показалась райской музыкой.

— Эти крысы… Уж больно громадные, никогда и близко таких не видел, — сказал Антон, и в его голосе была трещинка беспокойства.

— Оно того стоило, — ответил Базилевич, пнув ногой баул.

— Пора на выход.

Они взялись за груз. Семёну пришлось нести три баула — взвалил на спину, как мешки с мукой, и пошел, согнувшись в три погибели. Товарищ Горыныч нес один, а в другой руке держал «бычий глаз» — ему нужно освещать путь.

Прошли в медное хранилище. Или нет? Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из мрака лишь голый камень. Странно, но ни мешков с медью, ни самих стеллажей не видно — свети, не свети, одно. Пустая комната. Совсем пустая, будто здесь никогда ничего не было, будто медь им просто приснилась в горячечном бреду. Может, они не в ту дверь вошли? Может, здесь играет шутки сама темнота, это древнее, уставшее от людей божество?

Вернулись назад. Теперь они шли медленно, нащупывая путь ногами, как слепые. Одна дверь ведет в зал с винтовой лестницей, вторая — в медное хранилище, а третьей нет.

Тогда пройдем в медную, поищем выход в коридор, где спит на полу пьяница-сторож, этот старик, процитировавший Екклесиаста и улегшийся спать сном праведника.

Искали со всем тщанием. Водили руками по холодным, шершавым стенам, простукивали каждый подозрительный шов. В фонарике Семёна села батарейка, и он медленно угас. Светил лишь дар Британии, «бычий глаз», чье пламя начинало нервно подрагивать — керосин был на исходе. Наконец, нашли дверь — её выстукал Базилевич костяшками пальцев, по особому, глухому звуку пустоты. Обрадовались — но рано. Дверь, поддавшись с тяжелым вздохом, вывела не в коридор, а обратно в зал с винтовой лестницей. Хорошо, что хоть крысы остались внизу. Не внизу, нет, одна выглянула из-за чугунной оградки, повела усатой мордой, сверкнула алым глазом и скрылась, словно проверяя, здесь ли ещё незваные гости.

Сложили баулы в кучу — холщовый холм, набитый золотом, — и дальше искали выход налегке. Долго искали. Часы превратились в бесконечность, в дурную бесконечность замкнутого круга. Удивительно, но они не испытывали ни голода, ни жажды, ни даже страха. Только усталость — глубокая, всепроникающая, словно сама каменная толща давила на плечи, высасывая силы.

Когда погас и «бычий глаз» — фитиль вспыхнул напоследок ярче, затрещал, как сверчок, и умер, оставив их в абсолютной, первозданной тьме, — товарищ Горыныч посмотрел на часы. Единственный источник света в этом мире, потерявшем направление и смысл. Стрелки мягко светились, но их свечение не рассеивало мрак, а лишь подчеркивало его глубину.

Час сорок после полуночи.

Он моргнул, отвел взгляд, потом посмотрел снова.

И снова час сорок после полуночи.

Он поднес часы к уху — они молчали. Ни тиканья, ни шороха шестеренок. Только тишина, густая, как смола, в которой тонут все звуки мира.

Время остановилось. Оно больше не текло, не сочилось сквозь пальцы песочными струйками. Оно застыло, недвижное, как муха в янтаре, как империал с профилем императора. Где-то там ещё шумела гроза, лил дождь, дышала Карагеза, ждал Ахмет. А здесь время умерло, и они умерли вместе с ним — четверо людей, запертых в каменном мешке вечности.

Ветер был свежий, и дул прямо в лицо. Он переменился ночью, и теперь «Секрет» шел в крутой бейдевинд, зарываясь носом в волну. Хлопал парус, и снасти стонали, как живые. Он стоял на капитанском мостике, широко расставив ноги, и смотрел вперед. Брызги летели через планшир, соленые и холодные, и оседали на его лице. Он слизывал их с губ и чувствовал вкус моря. Это был хороший вкус. Вкус настоящей жизни. Он смотрел на пенящиеся буруны и ждал. Проход среди рифов должен был открыться с минуты на минуту. Он знал это так же твердо, как знал, что солнце встает на востоке. Остров Руаль лежал за этой белой стеной воды и камня, и другого пути к нему не было. Только этот проход. Проход капитана Грея. Тот, что открывается лишь тому, кто терпелив и смел, и кто не боится ждать. Он ждал. Еще мгновение, еще один удар сердца, еще один вздох океана — и он увидит эту щель между скал, эту дорогу, проложенную самой водой и ветром.