Но сон оказался сильнее. Сон всегда сильнее, когда ты сыт и согрет. Это честный обмен: когда ты голоден, ты не спишь; когда ты сыт, ты теряешь бдительность.

Ему виделось, что он не едет — летит. Он летел над землей, счастливый, невесомый, ветер обтекал его, плотный и теплый, как вода в полдень на мелководье. Он развел руки и почувствовал, что может управлять полетом: чуть наклониться вправо — и его понесет к горизонту, чуть приподнять подбородок — и он взмоет к облакам. Это было хорошо. Так хорошо, как не было очень давно.

Он огляделся. Лары рядом не было. Может, спряталась за облачком? Он пролетел сквозь одно, другое, чувствуя сырость на лице, одежде. Нет, её нет в небе. Она не умела летать. Как он мог забыть? Он всегда забывал. Уже тогда, в те три недели, он все время забывал, что она — настоящая, что у нее есть кости, и кожа, и кровь, и привычка стряхивать пепел мимо пепельницы.

Внизу была земля. Леса, поля, извилистая река, похожая на трещину в давно не беленом потолке. И тень. Тень скользила по земле, повторяя его движения в небе. Она была черная, без полутонов, и двигалась точно под ним, как привязанная. Если он ускорялся, она ускорялась. Если он парил на месте, она замирала. Один раз он попробовал резко уйти в сторону, и тень дернулась за ним, как щука за блесной. Он знал, что в небе ему ничто не угрожает, но сердце колотилось, как у мальчишки в пустом доме. Он помнил это чувство: ты один, абсолютно один, и вдруг слышишь шаги в соседней комнате. Шаги легкие, но половицы скрипят. Ты знаешь, что дверь заперта, ты сам запирал ее на задвижку, но шаги не прекращаются. И ты стоишь и не можешь двинуться, потому что ноги словно приросли к полу, и воздух стал густым, как патока.

Он хотел крикнуть, но в небе не было звука. Он хотел проснуться, но сон держал крепко. Тень внизу начала расти, расползаться в стороны, и он понял вдруг, что она больше не повторяет его форму — она становилась чем-то другим. Чем-то с длинными лапами и сгорбленной спиной. Чем-то, что ждало его внизу давно и терпеливо.

Автомобиль качнуло на ухабе, и он проснулся сразу, никакого перехода. Только что было небо, тень и беззвучный крик — и вот он сидит в машине, и сердце бьется о ребра, и во рту вкус меди. Лара смотрела на него. Она держала папиросу у губ и не затягивалась. Умные глаза, темные, ничего не пропускающие.

— Ты кричал во сне.

— Я не кричал.

— Кричал. Тихо, но я слышала.

Он ничего не ответил. За окном были деревья, ели и сосны, они росли близко к дороге, лапы их почти касались стекла. Города не было. Значит, они ехали долго. Дольше, чем ему показалось.

— Мне снилась тень, — сказал он наконец.

— У всех есть тень. Это не страшно.

— Эта была не моя.

Лара затянулась, выпустила дым через ноздри и посмотрела на него так, как тогда, когда он впервые вошел в ее комнату и увидел карты Таро, разложенные на столе, и пистолет рядом с картами. Она тогда сказала: «Ты умрешь не сегодня». И он поверил. И не умер.

— Тени обычно снятся к плохой погоде, — сказала она. — Но погода хорошая.

Машина замедлила ход, свернула на аллею, обсаженную кленами. В конце аллеи показались ворота, высокие, чугунные, с вензелями. Шофер посигналил, хотя никакой надобности сигналить не было — ворота были раскрыты. Это был жест. Жест собственника. Или того, кто думает, что стал собственником.

За воротами открылся двор, мощенный диким камнем. Трава пробивалась между камнями. Белый дворец стоял в глубине, и он был прекрасен, как вещь, которая знает себе цену и не просит дисконта. Стрельчатые окна, пандус, лестница, колонны.

Шофер вышел, открыл дверцу для Лары, подал ей руку. Она оперлась, хотя никакой опоры ей не требовалось. Это был ритуал. Она соблюдала ритуалы даже теперь, когда старый мир рухнул и лежал в обломках. Может быть, именно теперь ритуалы были нужны больше всего. Они напоминали о том, какими вещи должны быть, даже если они никогда такими не будут.

Лара обошла машину, стуча каблуками по камням. Она открыла дверцу с его стороны сама, и это не было ритуалом. Это было просто действие, быстрое и точное, как движение хирурга. Она схватила его за руку и дернула, вытаскивая наружу. Рука у нее была сильная. Он уже забыл, какие у нее сильные руки. Она всегда была сильнее, чем казалась. Сильнее, чем он. Сильнее, чем многие мужчины, которых он знал.

— Приехали, граф, приехали!

Она улыбалась. Улыбка у нее была белозубая и хищная, но глаза оставались серьезными. Игра. Их старая игра. Тогда, три недели подряд, он был похищенным цыганами потомком древнего рода, выросшим в таборе и не знающим, что такое серебряные ложки. А она была цыганкой, которая знала все. Которая видела судьбу насквозь и никогда не ошибалась. Хорошая была игра. Легкая. Он принимал правила сразу, не задавая вопросов. Тогда это было легко.

Теперь он стоял перед дворцом, бывшим зубовским, как она сказала. Последний фаворит императрицы. Зубов. Екатерина построила ему сказку. Сын Екатерины эту сказку отобрал, но велел содержать в порядке. И его содержали в порядке, и Павла убили, и Александра сменил Николай, а потом другого Николая сменили Временные, а дворец все стоял и был в порядке. И вот теперь здесь была Лара.

— Зубовский, — повторил он. — А кто здесь теперь?

— Теперь здесь мы, — сказала Лара. И взяла его под руку. — Пойдем. Ты замерз. И ты все еще бледный после своего сна. Я велю дать тебе грогу. Или коньяку. Что ты хочешь?

— Я хочу знать, зачем мы здесь.

— Здесь — это где? В этой точке земли? Или в этой точке времени?

— И то и другое.

Лара остановилась на ступенях, обернулась к нему. Закатное солнце било ей в спину, и лицо ее было в тени, но он видел глаза.