Бабушки в Тупике могли часами рассказывать о злобных лесных духах: они прячутся в густых ветвях и прыгают путнику на голову, едва он остановится глотнуть воды; они сбивают людей с пути обманными кострами и запахом жарящегося мяса; а если уж ты настолько глуп, чтобы вздремнуть в лесу, они залезут тебе в ухо и будут высасывать из головы твои мысли, твои воспоминания, саму твою сущность, пока не останется одна пустая оболочка.

В лесу никто не может чувствовать себя в безопасности.

Люди вроде Янкеля, зарабатывающие на жизнь перевозкой товаров из Тупика в Жабинск и обратно, знали толк в колдовстве и защите от него. Однажды Йегуда-Лейб видел, как Янкель демонстрировал весь свой арсенал: кусок железа на дне тяжелого мешка, выцветшую красную шерстяную нитку вокруг запястья, амулеты — маленькие, туго свернутые квадратики пергамента со словами-оберегами, которые он рассовывал по всем карманам.

Сегодня, выйдя из синагоги, Янкель показывал свой новый талисман — черствый ломоть хлеба с отъеденным уголком. Кто-то спросил, с какой стати кусок хлеба может отпугивать нечистую силу, и Янкель суеверно сплюнул через плечо.

— Это не простой кусок хлеба, — заявил он, назидательно подняв палец. — Это хлеб, который надкусил праведный Ребе из Жабинска.

Раздался хор одобрительных возгласов. Мрачных историй о духах было не счесть, но историй о Жабинском Ребе, о его мудрости и творимых им чудесах рассказывалось не меньше. Говорили, что Ребе видит человека насквозь и способен избавить сердце от скорби, как от гнилого яблока.

— А как идут приготовления к свадьбе, Янкель? — спросил кто-то из кучки сплетников.

— Весь город на ушах стоит. Словно новый праздничный день объявили!

Жабинский Ребе выдавал замуж свою младшую, пятую внучку. Свадьба должна была состояться через два дня, как раз перед Ханукой. Намечалось грандиозное празднование, уже несколько недель ходили слухи: прибыло столько-то повозок с отборной едой, а музыкантов вдвое больше, платье невесте шили специально для нее в Киеве, а известного бадхена семья жениха привезла из самой Вильны.

Но самое главное — приглашены все. Все без исключения.

Незачем говорить, насколько это было заманчиво — и для тех, кого привлекал праведный Ребе, и для тех, кого больше интересовала веселая пирушка.

Неожиданно Янкель прервал перечисление прибывающих гостей.

— Никогда не догадаетесь, кого я встретил в шинке! Авимелеха! Авимелеха, представляете! Никогда бы не подумал…

Что именно не подумал бы Янкель, осталось неизвестным, потому что в этот момент заговорил раввин.

— Янкель, — мягко сказал он, и болтовню отрезало как ножом.

Все головы повернулись к стоящему в дверях раввину.

— Что такое? — спросил Янкель.

Раввин покачал головой, словно веля ему замолчать, и показал туда, где сидел Йегуда-Лейб.

И все посмотрели в ту сторону.

У Йегуды-Лейба запылали щеки. Все смотрели на него.

Почему все на него смотрят?

— Что? — спросил Йегуда-Лейб. И, не дождавшись ответа, повторил: — Что?

И тут, к счастью, заговорил суровый и набожный мясник Моше-Давид Фрумкин:

— Янкель, ты раздобыл мне новую шапку?

— Да, — отвечал тот, — конечно.

Он отступил назад, достал объемистый мешок и вытащил большую круглую коробку. В коробке оказалась шапка, о которой шла речь: богатый меховой штраймл, гладкий, волосок к волоску, блестящий, для особых случаев.

Кружок сплетников распался: одни подошли поближе полюбоваться на шапку, другие отошли и сменили тему, третьи отправились по своим делам. Только Йегуда-Лейб остался сидеть как приклеенный. У него колотилось сердце. Не любил он, когда на него так смотрят. Ему часто вменяли в вину сломанные или пропавшие вещи, но обычно лишь подозревали, а не ловили с поличным. Чего сейчас-то уставились? Что знают все, кроме него?

Утро явно не задалось.

Вот почему Йегуда-Лейб злился на Исера Фрумкина — даже сильнее, чем обычно.

Исер был сыном мясника Моше-Давида Фрумкина и ровесником Йегуды-Лейба. Больше в Тупике не было мальчиков их возраста. Неизбежно напрашивалось сравнение, и не в пользу Йегуды-Лейба. Йегуда-Лейб был маленький и щуплый, а Исер — высокий и широкоплечий. Йегуда-Лейб был бедным оборванцем, он вечно попадал в неприятности, а Исер и здесь был его противоположностью. Исер рос в зажиточной семье, и его редко загружали работой; он мог сколько угодно сидеть в хедере и читать священные книги, тогда как у Йегуды-Лейба все время уходило на то, чтобы раздобыть еду.

Но Йегуда-Лейб не завидовал ни богатству, ни положению Исера. Дело было в другом.

У Исера был отец, а у него не было.

Хуже того, Исер был двуличным. При отце он вел себя почтительно и скромно — живое воплощение ожиданий реба Фрумкина. К Йегуде-Лейбу же он поворачивался совсем другой стороной. В отсутствие взрослых, прежде всего родителей, он вечно командовал, насмешничал, задавался.

Вот и сейчас Исер стоял в дверях синагоги и преувеличенно благоговейно примерял новую отцовскую шапку. Конечно же, она была ему велика, сползала на глаза, и вид у него был еще более дурацкий, чем обычно. Тем не менее отец Исера ласково положил ему руку на плечо, словно все, что делал сын, достойно одобрения.