Внезапно она изменилась в лице, словно сообразив что-то.

— Ты чего?

— Погоди.

Блюма метнулась в комнату, быстро вернулась и сунула Йегуде-Лейбу большущую халу.

— Бери!

— Чего это?

— Бери, бери. И съешь поскорее. Ей уже пара дней, а халы быстро черствеют.

Блюму больно кольнуло удивление в ясных голубых глазах мальчика. Неужели никто, кроме матери, никогда не предлагал ему еду?

— Спасибо!

Йегуда-Лейб повторил свое «спасибо» еще раз пять, пока засовывал халу в котомку. Потом он поднял глаза и взглянул на Блюму. Она всматривалась в темноту.

— Ну до свиданья.

— До свиданья. Не лезь на рожон.

Йегуда-Лейб пожал плечами, словно говоря: разве получится?

— Надеюсь, ты дождешься, чего ждешь, — сказал он.

— Я тоже надеюсь, — вздохнула Блюма.

И она, увы, дождалась.

Старуха с трудом выбралась из леса, на ее сгорбленных плечах лежал снег. Она толкнула дверь и ступила через порог. В пекарне на первом этаже стонала и ворочалась во сне мать Блюмы — прямо там, где ее сморило.

Не сумев разбудить невестку, Блюмина бабушка разочарованно прищелкнула языком и, громко топая, пошла к лестнице.

Наверх, как всегда.

Наверх, мимо внучки — та дремала, не раздевшись, на неразобранной постели.

Наверх, все выше и выше.

Она устала, она была вконец измотана. Никогда в жизни она так не уставала. Единственное, чего ей хотелось, — лечь и отдохнуть.

С трудом поднявшись по лестнице, старуха обнаружила, что в ее комнате кто-то побывал. Она снова прищелкнула языком, выражая презрение уже ко всему миру.

Устало передернув плечами, она стряхнула остатки снега на пол. Согнувшись, тяжело дыша, проковыляла к окошку и задула две догоравшие на подоконнике свечи.

В полумраке стала готовиться ко сну — уж на это она имела полное право.

И тут на другом берегу реки, у переправы, зазвонил колокол.

Если вы после долгого путешествия добрались до Тупика и собираетесь назавтра двинуться дальше, то вы можете лишь вернуться тем же путем. Другой берег грязной речушки, поначалу топкий, переходит в настоящее непроходимое болото, а вниз по течению из-за стремнин и каменистых порогов не могут пройти ни плот, ни лодка, ни баржа. Тупик оправдывает свое название.

Что поразительно, на берегу все еще стоит покосившаяся каменная лачуга, оставшаяся от тех времен, когда тут была переправа. По давней уставной грамоте евреи Тупика имеют право жить и торговать в местечке на берегу реки, пока они держат перевозчика на переправе. Помещик, даровавший грамоту, умер сотни лет назад, а его потомки давно об этом забыли, однако жителям Тупика — как и любому еврею — было нелегко отказаться от древнего соглашения.

В те дни перевозчиком был забулдыга по имени Мотке, по слухам, никогда не мывшийся. В его обязанности входило сидеть у переправы и ждать, не раздастся ли с другого берега сигнал. Если бы вдруг зазвонил колокол, Мотке должен был залезть в привязанную на берегу лодку и, держась за цепь, тянущуюся к другому берегу, перебраться туда и вернуться с пассажиром.

Но колокол не звонил никогда. Почти невозможно было представить, что кто-то случайно окажется на том берегу, пробравшись по бездорожью, преодолев мили и мили болот.

То-то и удивительно: едва Йегуда-Лейб задумался, где бы ему приткнуться и урвать пару часов сна, как услыхал колокольный звон с дальнего берега.

— Мотке!

Перевозчик похрапывал, из его рта вылетали легкие клубочки пара.

— Мотке! — потряс его Йегуда-Лейб, и тот начал просыпаться.

— Хрррыхм?

Это не было слово. Йегуда-Лейб ни разу не слышал от Мотке того, что можно было бы безоговорочно счесть словом.

Тупик спал и, казалось, даже не дышал во сне, такая вокруг стояла тишь. Снег перестал, облака рассеялись, в небе засияли звезды, воздух словно застыл.

И в эту глухую тишину вторгся звон колокола.

Динь-дили-дон, динь-дили-дон, динь-дили-дон.

Мотке разинул рот.

— Коло? — спросил он. — Коло?

Йегуда-Лейб кивнул.

Мотке вскочил на ноги и бросился к лодке, оскользаясь на гладких камнях. Йегуда-Лейб слышал, как трескается тонкий лед, как лязгает тяжелая цепь, как волны ударяют в борт лодки, идущей наперерез течению. В холодном свете звезд были ясно различимы движения перевозчика: рывок вперед, потом на себя, вперед — на себя…

И только когда Мотке добрался до другого берега, Йегуда-Лейб заметил там темную фигуру.

Незнакомец не спеша ступил в лодку. Они с Мотке обменялись несколькими словами — неразборчивыми из-за шума воды. И вот уже Мотке плывет обратно.