— Тебе придется уйти.

— Что? — у Йегуды-Лейба задрожал подбородок, он стиснул зубы. — Почему?

Шуламис едва заметно покачала головой.

— Он придет.

— Я буду сражаться!

Шуламис невесело рассмеялась.

— Не с ним.

— Я справлюсь!

Он сорвался на крик и едва не расплакался — такой беспомощный и напуганный.

— Ты даже не попытаешься его остановить?

Шуламис отвернулась, вытирая глаза.

— Я бы дала себя на кусочки разрезать, только это не поможет.

Она медленно зашагала по комнате, вынимая вещи из шкафа и буфета: потертую котомку, запасную шапку, миску, кружку, чистую рубаху, несколько картофелин.

— Если доберешься до Жабинска, сумеешь от него скрыться. Постарайся уйти как можно дальше.

Йегуда-Лейб сглотнул.

— Хорошо.

Шуламис пристроила сыну на плечи котомку, заботливо застегнула на нем пальто.

— Мама!

— Что? — не поднимая глаз, спросила Шуламис.

— Кто такой Авимелех?

Шуламис вздохнула.

— Очень скверный человек. Порой он обижает людей ненамеренно, но чаще все-таки по злому умыслу. — Ее голос дрожал. — Если ты хочешь быть хорошим мальчиком… если ты хочешь остаться моим сыном, держись от него подальше.

— Хорошо.

— Не попади в беду.

Шуламис пыталась говорить спокойно, но щека у нее дергалась.

— Не попаду, — кивнул Йегуда-Лейб.

Мать распахнула дверь и отступила назад.

— Ты справишься одна? — спросил Йегуда-Лейб.

И она, вздохнув, ответила:

— Справлюсь.

Оба они понимали, что это неправда.

Снаружи мягкими хлопьями валил снег — впервые в этом году.

Йегуда-Лейб глубоко вздохнул, шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.

Шуламис стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда она оторвалась от окна.

Ее взгляд упал на стул возле двери. Сегодня — именно сегодня — она не напомнила сыну про теплый красный шарф.

Лишь дойдя до кладбища на склоне холма, Йегуда-Лейб сообразил, что прятаться в лесу предстоит ночью. Он не вполне верил в то, о чем болтали в местечке: в нечистую силу, живущую среди деревьев, в напасти и злоключения, подстерегающие путника в лесу, в цепкие пальцы и острые клацающие зубы. И все же проверять, правда ли это, он предпочел бы при свете дня.

Сквозь завесу падающего снега низко склоненные деревья и покосившиеся надгробия были похожи на рот с кривыми зубами.

Нет, безопаснее все же не соваться ночью в лес и мимо кладбища не ходить. Он где-нибудь спрячется, а утром двинется в Жабинск.

Местечко медленно готовилось ко сну, Тупик закрывал глаза и засыпал. Весь мир замер, не спали лишь Йегуда-Лейб и бесшумно падающий снег.

Вдруг в полуночной тишине распахнулась дверь, и сквозь снежную дымку мальчик увидел свет.

На пороге стояла Блюма. Она всегда к нему хорошо относилась.

— Ты же замерз.

— Угу.

Блюма покачала головой, словно сочла ответ дурацким.

— Так иди домой.

— Поверь, я бы с радостью, — и Йегуда-Лейб протопал по снегу поближе к двери.

Блюма только вздохнула.

— А ты-то почему не спишь?

— Жду, — ответила Блюма.

Блюмина бабушка так и не вернулась домой. Отец дважды ходил ее искать — бродил по улицам, спрашивал прохожих, но никто ее не встречал. В конце концов он пошел спать; во всяком случае, лег в постель, чтобы всю ночь ворочаться. А Блюма сделала то единственное, что могла придумать. Села и стала ждать.

— Чего?

Блюме, похоже, вопрос не понравился. Она тряхнула головой и заговорила о другом:

— Я слышала, ты сегодня подрался с Исером Фрумкиным?

Йегуда-Лейб вздохнул.

— Он начал первым. Я никогда первым не бью.

— Кто бы сомневался! — Блюма закатила глаза.

Помолчали.

— Но он это заслужил? — спросила наконец Блюма.

— Ясное дело.

Блюма рассмеялась.

— Ты так и не сказала, чего ждешь.

— Не сказала. Но и ты не сказал, куда идешь.

— Ты не спрашивала.

— И куда же ты идешь?

— Понятия не имею. Куда подальше.

Блюма стояла в дверях, позади нее, в комнате, горела свеча, и теплый мерцающий свет озарял улицу; Йегуда-Лейб стоял снаружи, снежинки таяли на его пальто и исчезали как призраки, оставляя влажные следы.

— Мне больше нельзя здесь оставаться.

Блюма подняла бровь.

— А мама твоя об этом знает?

Йегуда-Лейб кивнул.

— Она сама меня отослала.

У Блюмы задрожал подбородок, и Йегуда-Лейб испугался, что она сейчас заплачет.