Холодное железо, красная нитка…

— Эй, парень, ты совсем застыл. Ну поживее!

Коляска застряла, наехав на подъеме на здоровенный булыжник, и не желала двигаться дальше. Йегуда-Лейб толкал ее и так и этак — без толку.

— Кнута захотел?

Пальцы нестерпимо болели — и от тяжести коляски, и оттого что этот песок в рукавицах натирал их как наждаком. Зачем он вообще надел эти дурацкие рукавицы?

— Да шевелись же ты!

Йегуда-Лейб последним усилием протолкнул кресло.

И тут случилось странное.

На среднем пальце правой руки сломался ноготь. Палец, не связанный с коляской, сгибался теперь свободно. А в рукавице только прибавилось этого песка.

Что же там, в его рукавицах?

И вдруг Йегуду-Лейба осенило.

Соль! Нечистая сила против нее бессильна.

Еще в прошлой жизни, в Тупике, до драки с Исером, до встречи с отцом, он насыпал в рукавицы соли: дома вся соль вышла. Теперь понятно.

И как же вовремя он вспомнил!

Йегуда-Лейб резко развернул коляску, чтобы объехать еще один торчащий булыжник. Как он и надеялся, сломался еще один ноготь — на этот раз на левой руке.

Соль разъедала его наколдованные ногти.

— Поосторожнее, парень!

— Прошу прощенья, — пробормотал Йегуда-Лейб, не в силах удержать ухмылку.

Над головой у них, за снегом и облаками, голубая молния разорвала темноту.

— Ну и ночка! — вздохнул Маммон.

И будто предваряя гром, по улицам пронесся густой бас. Слов не разобрать, но все и так понятно — таким повелительным, грозным, почти устрашающим был этот голос.

Маммон резко обернулся, и Йегуда-Лейб понял еще до того, как тот заговорил.

— Это Ребе!

И словно эхом, по всей округе раскатился настоящий гром.

— Вперед! — скомандовал Маммон. — Вперед!

Блюма выскочила из проулка. Ноги заплетались, бежать было невмоготу. Но рядом прыгали и скакали лилины, и их сила будто была и ее силой, поддерживала и воодушевляла.

Вдалеке Блюма видела бегущую Рохл, внучку Ребе; то и дело та оскальзывалась на мокром снегу. Ясное дело, они ее догонят.

Мрачная гордость охватила Блюму.

И тут позади нее, подобно грому, раздался голос.

Блюма не могла не обернуться. Там стоял Ребе в белом облачении. Лица было не разглядеть под молитвенным покрывалом, но Блюма знала, что он не сводит с нее горящих глаз и читает в ее душе, словно в хорошо знакомой книге.

Ребе поднял руку и произнес нараспев:

Он обращался к каждой свече, каждой лампе, каждому очагу на каждой улице. И стоило ему договорить последнее слово и опустить руку, как все они подчинились его воле: теперь из всех окон лился на дорогу яркий свет.

Пока Блюма смотрела на Ребе, лилины ее обогнали. Они завывали, плевались, вертелись, скакали и пытались спрятаться в полоске тени, оставшейся в самой середине залитой светом улицы.

И кошек стало уже не шесть, а пять. Одну настиг свет, и она исчезла, как исчезает тень, стоит взойти солнцу.

Неистово шипя, три из оставшихся сестер развернулись и помчались мимо Блюмы к Ребе. Выпущенные когти, шерсть дыбом, хвост трубой.

И тут Ребе снова заговорил:

И на глазах у Блюмы три нападавшие кошки словно растворились в прыжке и с диким мявом исчезли. Две последние лилины замерли, их расширенные глаза горели злобой и страхом.

А Рохл не останавливалась. Вот она выбежала на широкий перекресток, повернула и понеслась дальше.

Нельзя дать ей убежать!

Из последних сил Блюма рванулась вперед, мимо оцепеневших лилии, к перекрестку. Впереди летела, неслась внучка Ребе, и окна по обе стороны улицы ярко освещали дорогу.

— Стой! — закричала ей велел Блюма. — Подожди!

Но внучка Ребе все бежала.

У следующего поворота Блюма почти догнала ее. Это была узкая улочка, даже и не улочка, так, проулок, и тут было куда темнее. Блюма заморгала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Что там?

Теперь Ребе был далеко позади, и она изумилась, когда снова услышала его голос — он словно доносился из каждой двери в Жабинске.

Голос негромко прошелестел:

Блюма остановилась.

Словно силой этих слов все вокруг переменилось. Блюма по-прежнему видела, где тьма, но тьма уже не скрывала от нее происходящее.