— Я как будто расколот, отец Джейми.

— Такое бывает, когда путь совершает крутой поворот. Я знал, что твой брат неправ, забирая тебя из обители, но ты не противился же?

— Я подумал: вдруг и для меня есть немного жизни, простой, обычной, как у других людей? Чтобы со своей семьей, и чтобы тебя любили… Но вместо этого утратил невинность ума и сердца. Я осквернил тело. И теперь мне больно.

— Тело и состоит из скверны, его нельзя еще более осквернить, — всякий раз, как я слышал эти слова, они вызывали во мне протест, и неважно, что я слышал их почти всю жизнь. — Как и нельзя его полностью очистить. Не зря же святой Франциск учил, что тело есть враг, который всегда с тобой. Эту борьбу начал не ты и уже не завершишь никогда, Джон, через тело дьявол станет смущать тебя вечно, пока ты не отринешь эту легкую оболочку… гораздо хуже, что и дух твой в смятении. Но ты выбрал верную пристань, чтобы утешиться, чтобы укрыться от бури.

— Я укроюсь, и что потом? Ад внутри меня, отче, он разъедает меня…

И это он не знал еще, о ком именно жгло мне чресла, и думал, что виновата какая-нибудь безымянная судомойка. Я стыдился назвать мой грех.

— Монах может избавиться от вожделений плоти, призвав на помощь следующие духовные блага: устав, молчание, пост, затворничество в монастыре, скромное поведение, братскую любовь и сострадание, уважение к старшим, прилежное чтение и молитву, памятование о прошлых ошибках, о смерти, а также страх перед огнем чистилища и адом.

Говоря о братской любви, он обнял меня за плечи, взлохматил волосы, притянул мою голову к себе на плечо. Так мирно мы и сидели на скамье, под золотой тенью иссушающихся к осени деревьев. Чтение и молитва потерпели поражение, пост не брал меня, молчать я научился с детства. Но гнев, слепящий глаза, присущий только unblessed hand, отравлял меня изнутри. Похоть и гнев.

— Вся моя жизнь с изъяном, отче, от самого истока. Зачем моя мать согрешила, пойдя на поводу суеверий невежественных людей? Допустимо ли это как-то исправить?

— Невозможно крестить заново, Джон. Ты пришел в этот мир воином, и ничто этого не изменит. Однако здесь ты сойдешь с порочного круга, вынуждающего к насилию, вынуждающего убивать.

Но он ошибался. Хепберн везде найдет свое мясо.

Как-то утром, еще ранее монастырской побудки, меня потревожил псалом, исполняемый нараспев, фальшиво и хриплым голосом:

— Боже мой! избавь меня из руки нечестивого, из руки беззаконника и притеснителя, ибо Ты — надежда моя, Господи Боже, упование мое от юности моей… Для многих я был как бы дивом, но Ты твердая моя надежда.

Слова были словно про меня, это и занозило. А он продолжал:

— Да наполнятся уста мои хвалою, чтобы мне воспевать славу Твою, всякий день великолепие Твое. Не отвергни меня во время старости; когда будет оскудевать сила моя, не оставь меня, ибо враги мои говорят против меня, и подстерегающие душу мою советуются между собою, говоря: «Бог оставил его; преследуйте и схватите его, ибо нет избавляющего». Боже! не удаляйся от меня; Боже мой! поспеши на помощь мне. Уста мои будут возвещать правду Твою… конечно, а как же иначе, если я должен передать дальше знания мастера Рейнхарда! Иначе чума на мою голову, зачем я живу?! Правду и только правду, никак иначе!

Окончательно проснувшись, я прислушивался к пронзительной хриплой речи с жестким северным акцентом, к вульгарной латыни, разорванной в клочья резцами немецкого волка. Теперь я понимаю, что в тот псалом уложил он всю мою жизнь, но что я знал о себе тогда? Он же продолжал говорить сам с собою:

— И до старости, и до седины не оставь меня, Боже, доколе не возвещу силы Твоей роду сему и всем грядущим могущества Твоего! Вот… Силы. Вот так и следует возвещать, о силе. Князья и владыки учатся выживать с помощью этого искусства, всерьез и в игре. Но если вас испытываете страх, вам не следует учиться фехтованию, поскольку отчаявшееся сердце всегда будет повержено, независимо от уровня мастерства. Так. Теперь запишем позицию. Почему я должен чертить позицию не на пергаменте, но на прахе земном?! Где же тот чертов служка, Диана язви его в печень совместно с Вельзевулом, что записывал за мною вчера? Надобно сыскать нового!

Любопытство — качество, вредное для монаха, ведущее к суетности, но тут я не устоял и выглянул в окно. И увидал на дворе странную фигуру, двигавшуюся изломанно, словно каждая ее часть, каждый член были соединены друг с другом непрочно, и потому все сооружение человеческого тела поскрипывало, подрагивало, шаталось… dance macabre — вот на что оно было похоже. Он был похож. Тот самый наш новый брат Франциск.

Он был высок, худ, напоминал восставшего из гроба мертвеца.

Я содрогнулся помимо воли, он же смотрел прямо на меня выцветшими голубыми глазами, странно горевшими на сухом лице, заклейменном шрамом на скуле. Наверное, это сходство наше и побудило меня остаться, а не вернуться в келью.

— Поди-ка сюда, мальчик. Не гляди на меня, как на отверженного, ибо я пришел возвестить тебе истину… несомую на острие клинка.

Многих людей на жизненном пути посылал мне милосердный Господь, но эта встреча и посейчас осталась из самых важных. Я все еще стоял и смотрел в окно, когда брат Франциск повелел:

— Пиши, брат Лев! Добрым словом и баселардом можно добиться большего, нежели одним добрым словом.

— Франц, — сказал я ему в двадцать восьмом, после Коугейта, — на тебе благословение Господне.