Счета, чаще всего оплаченные. Какие-то прошения. Пара претензий. Недописанный ответ на одну из них, начинающийся с «А не пойти бы вам на…». Официальные бланки с гербом, который я не узнавал, но уже предполагал, что неизвестная птица с мощным клювом, острыми когтями и расправленными крыльями — это символ моей новой фамилии…

«А вот это уже интересно» — одновременно с этой мыслью я выудил из груды макулатуры кое-что личное.

«Лександр, сын мой. Поскольку ты в очередной раз проявил полное пренебрежение к чести семьи, я вынужден…».

Дальше шла пространная, витиеватая тирада о том, что финансирование «этого балагана, который ты называешь своей жизнью» прекращается до тех пор, пока Лександр не «приведёт себя в соответствие со статусом».

А последний абзац этого послания заставил меня прочитать его трижды:

«Твой единственный шанс восстановить репутацию в моих глазах, сын — поступление в Первую Академию Эрикс-Искусств в Сант-Море. Я в последний раз исправил твои ошибки и поспособствовал внесению твоего имени в списки. Экзамен — двадцать второго июля. Если ты опозоришь нас и там — считай, что ты больше не носишь фамилию Лазарь».

Я отложил письмо и уставился на портреты предков. Откинулся на спинку стула, и тихо, прямо себе под нос, выругался.

На экране браслета, который я перепроверил тут же — девятнадцатое июля.

«Три дня. Три чёртовых дня до экзамена по искусству, о котором я не знаю ничего, кроме названия. А этот… Лекс, вместо подготовки устроил пьянку с вороватыми блудницами и сомнительными знакомыми, собираясь забить на свой единственный шанс. Вернее, он уже на него забил. И — хоп! Тут появляюсь я…».

В груди заворочалось что-то, мне обычно не присущее.

Не страх, а злость. На безответственность прежнего владельца тела, на стечение обстоятельств… хотелось бы сказать, что я злился и на собственную самонадеянность, но будем честны — прыжок в никуда с верой в лучшее предпочтительнее смирения и забвения, как ни крути.

В свои восемьдесят шесть я бы согласился даже не тушку нищего голодранца без руки, так что это тело ещё очень даже ничего. Молодое, крепкое и ощущающееся здоровым, по крайней мере. И мозги работают совсем иначе — эффективнее, яснее, чётче.

«Такой исход всяко лучше, если обособиться от того, каким могло бы быть идеальное вместилище. Идеал всё равно недостижим, а уж в моих условиях, когда можно было проснуться в теле другого умирающего старика… М-да. Да и я сам начинал с куда худшей позиции — простолюдин, только к четвёртому десятку заслуживший ненаследуемый титул. А в плане магии так и вовсе, каждый второй юнец считался куда более талантливым…».

Магия воплощения, в которой я достиг существенных высот, никогда не выделялась на фоне прочих направлений магии. В бою она проигрывала всем специализированным искусствам без исключения, в созидании находилась на среднем уровне, не позволяя замахнуться на сотворение шедевров, а в сложности освоения могла дать фору любой другой магии.

Шутка ли — не только формулы и речитативы, но и воображение?

Не каждому дано почувствовать характеристики того, что он создаёт настолько ярко, чтобы магия подобающим образом воплотила это в реальность. И не просто вообразить, а позиционировать относительно ядра, среди реального окружения, когда любая ошибка может привести к коллапсу воображаемого и материального.

А до кучи параллельно делать всё то, что делают «нормальные» маги — жестикулировать, зачитывать речитативы, передвигаться, использовать артефакты, контролировать ток маны в теле…

«Но это в прошлом. Здесь нет даже ядра…».

Я отодвинул кресло от стола, чувствуя, как в голове медленно, но верно принимает конкретную форму новая, не слишком дружелюбная реальность.

Двадцать второе июля. Три дня. Три дня на то, чтобы из ничего, — себя любимого, — слепить кого-то, способного пройти экзамен в академию, куда местные аристократы готовят своих отпрысков годами.

«Смешно. В самое паршивое из магических училищ меня в той жизни взяли со скрипом, и только потому, что я был „сообразительным“, найдя, кому приплатить. А тут и уровень выше, и платить, видимо, нечем, если счета отец этого тела прикрыл. Да и без знания местных порядков давать взятки — это как голым задом на муравейник присесть, ещё и поелозить старательно».

Я подошёл к стеллажу с документами, и принялся лихорадочно перебирать папки. Снова отчёты, снова счета, снова юридические бумаги с гербом Лазарей.

Ничего полезного. Хотя, на что я вообще рассчитывал? На то, что этот идиот, недавно носящий ныне ставшее моим имя, исцелял себя от похмелья, но хранил в кабинете памятку для начинающих попаданцев?

Но сама ситуация…

— Только не говори, что весь твой гениальный план, Лександр Лазарь, заключался в том, чтобы прогулять экзамен и жить дальше на родительские подачки, давя на жалость, — прошипел я в пустоту. — Идиот. Бездарный, сказочный идиот…