На третий день пути Ирида, до этого хранившая молчание и разглядывавшая свои ногти с видом великомученицы, внезапно подняла голову.

— Чувствуете? — произнесла она тихо.

Я закрыла глаза, позволив магии растечься по окрестностям. И почувствовала. Легкое, едва уловимое давление. Словно вся долина, по которой мы двигались, была гигантской чашей, а небо над ней — тяжелой свинцовой крышкой. Воздух стал гуще, труднее для дыхания, хотя видимых причин для этого не было.

— Это земля Парадиза, — сказала я, открывая глаза. — Она… больна. Их магия вытравливает из нее жизнь.

Ирида кивнула.

— Они не просто поклоняются пустоте. Они ее культивируют. Удобряют ей почву. — Она поморщилась. — Мерзко.

К вечеру давление усилилось. Даже Аэлина стала вялой и капризной, жалуясь, что ей «тяжело дышать». Я усилила защитные чары на нашем экипаже, отсекая внешнее влияние, но чувствовала, как чужая магия скребется по барьеру, словно стая невидимых насекомых.

Ночью нас разбудил гул. Низкий, нарастающий, исходящий из-под земли. Экипаж слегка задрожал. Снаружи послышались приглушенные стоны и металлический лязг. Армия замерла в ожидании.

Каэлен ворвался к нам, его лицо было напряжено.

— Не выходите. Что-то происходит.

— О, великое открытие, — язвительно заметила Ирида, уже стоя у заклинательного круга, который она начертила на полу. — А я-то думала, это просто бесплатный массаж.

Гул нарастал, и вдруг из земли в ста метрах впереди колонны вырвался столб черного пламени. Он был беззвучным и не испускал тепла. Наоборот, от него веяло леденящим холодом. В его свете мы увидели, как десятки солдат, попавших в зону его действия, замерли на месте, а затем… начали рассыпаться. Не сгорать, а именно рассыпаться, как песчаные замки, превращаясь в серую пыль.

— Пожирающая пустота! — крикнул Каэлен. — Они загнали нас в ловушку!

И в этот момент Аэлина, которую я держала за руку, вздохнула. Не испуганно, а с облегчением, словно сбросила с себя тяжелый груз.

— Ну вот и все, — прошептала она.

И щит, который она создала в прошлой битве, снова возник вокруг нашего экипажа. Только на этот раз он был больше. Намного больше. Огромный, переливающийся купол из чистого света накрыл не только нас, но и всю центральную часть колонны, сотни солдат и сам командный пункт Кассиана.

Черное пламя ударило в него и… рассеялось. Беззвучно, без усилий. Будто его и не было.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Каэлена и довольное похныкивание Аэлины, которая снова засыпала, уткнувшись мне в плечо.

Я посмотрела на Ириду. Она смотрела на спящую внучку с тем же выражением, что и Каэлен — с смесью безмерной гордости и леденящего душу ужаса.

— Кажется, — тихо сказала мама, — наша бусинка решила, что хватит с нее этой ерунды. Она просто… отключила ее.

Мы смотрели на сияющий купол, за пределами которого враг был бессилен. Армия была спасена. Поход продолжался. Но я понимала: с каждым таким проявлением силы наша дочь все дальше уходила от того, чтобы быть просто ребенком. Она становилась чем-то большим. И остановить это мы были не в силах.

Цитадель Парадиза пала почти без боя. Увидев, как их самое страшное оружие — Пожирающая Пустота — рассеивается о сияющий купол, созданный маленькой девочкой, воля защитников была сломлена. Они сложили оружие, глядя на наших солдат с суеверным ужасом. Их вера в Единого треснула, и за этой трещиной зияла лишь пустота.

Мы вошли в город, и меня охватила тошнота. Воздух был густым и сладковато-гнилостным. Каменные стены, высеченные в строгой, бездушной геометрии, казалось, впитывали в себя весь свет. Деревья стояли черными, обугленными скелетами. Земля под ногами была серой и безжизненной, словно пепел.

— Они не просто поклонялись пустоте, — тихо проговорила Ирида, идя рядом со мной. Ее лицо было бледным. — Они вплели ее в саму землю. Отравили источник. Это… мерзость.

Кассиан, восседая на коне во главе колонны, с холодным удовлетворением взирал на поверженный город. Его цель была достигнута. Но его взгляд, скользнув по иссохшим полям и умирающим рекам, нахмурился. Завоевать — это одно. Управлять выжженной пустыней — другое.

Именно тогда Аэлина, которую я несла на руках, запротестовала.

— Мама, тут пахнет больно. Я не хочу, чтобы тут пахло больно.

Она выскользнула из моих рук и, прежде чем я успела ее остановить, побежала к ближайшему черному, безлистному дереву. Она прижалась к нему щекой и закрыла глаза.

— Не бойся, — прошептала она. — Сейчас будет лучше.

И снова — без жестов, без слов — по земле от ее маленьких босых ног побежала волна. Но на этот раз это была не защита. Это было… исцеление.