— Вещь довольно простая и в?роятная, — сказалъ Гриффинъ, положивъ салфетку.

— Для васъ, конечно, но…

Кемпъ засм?ялся.

— Ну да, и мн? она, несомн?нно, казалась на первыхъ порахъ ч?мъ-то чудеснымъ, а теперь… Господи Боже мой! Но мы свершимъ еще великія вещи! Я въ первый разъ напалъ на нее въ Чезильстоу.

— Въ Чезильстоу?

— Я отправился туда прямо изъ Лондона. Вы в?дь знаете, что я бросилъ медицину и занялся физикой. Н?тъ? Ну да, физикой: меня пл?нялъ св?тъ.

— А-а!

— Оптическая непроницаемость. Весь этотъ вопросъ — ц?лая с?ть загадокъ, сквозь которую обманчиво мелькаетъ с?ть разгадокъ. А такъ какъ мн? было всего двадцать два года, и былъ юноша очень восторженный, я сказалъ себ?: «Положу на это всю жизнь. Стоитъ того. Вы знаете, какими дураками мы бываемъ въ двадцать два года!

— Тогда ли дураками, или теперь? — зам?тилъ Кемпъ.

— Какъ будто одно знаніе можетъ кого нибудь удовлетворять! Т?мъ не мен?е я принялся за работу и работалъ какъ каторжный. И не усп?лъ я проработать и продумать и шести м?сяцевъ, какъ вдругъ въ одну изъ дырочекъ с?тки мелькнулъ мелькнулъ св?тъ, да какой, — осл?пительный! Я нашелъ общій законъ пигментовъ и рефракціи, формулу, геометрическое выраженіе, включающее четыре изм?ренія. Дураки, обыкновенные люди, даже обыкновенные математики и не подозр?ваютъ, что можетъ значить какое-нибудь общее выраженіе при изученіи молекулярной физики. Въ книгахъ, — въ книгахъ, которыя стащилъ этотъ бродяга, есть чудеса, вещи удивительныя! Но это не былъ методъ, это была идея, могущая навести на методъ, посредствомъ котораго, не изм?няя никакихъ другихъ свойствъ матеріи, кром? цв?та въ н?которыхъ случаяхъ, можно понизить коэффиціентъ преломленія н?которыхъ веществъ, — твердыхъ ли или жидкихъ, — до коэффиціента преломленія воздуха, что касается вс?хъ вообще практическихъ результатовъ.

— Фью! — свистнулъ Кемпъ. Странно что-то! Но все-таки для меня не совс?мъ ясно… Я понимаю, что можно испортить такимъ образомъ драгоц?нный камень, но до личной невидимости еще очень далеко.

— Именно, — сказалъ Гриффинъ. Но, подумайте, видимость зависитъ в?дь отъ д?йствія видимыхъ т?лъ на св?тъ. Позвольте изложить намъ элементарные факты, какъ будто вы изъ не знаете: такъ вы ясн?е меня поймете. Вы отлично знаете, что т?ла или поглощаютъ св?тъ, или отражаютъ его, или преломляютъ. Если т?ло не поглощаетъ, не отражаетъ и не преломляетъ св?та, оно не можетъ быть видимо само по себ?. Видишь, наприм?ръ, непрозрачный красный цв?тъ, потому что цв?тъ поглощаетъ н?которую долю св?та и отражаетъ остальное, вс? красные лучи. Если бы ящикъ не поглощалъ никакой доли св?та, а весь его отражалъ бы, онъ оказался бы блестящимъ б?лымъ ящикомъ. Серебрянымъ! Брилліантовый ящикъ поглощалъ бы немного св?та, и общая его поверхность отражала бы его также немного, только м?стами, на бол?е благопріятныхъ плоскостяхъ, св?тъ отражался бы и преломлялся, давая намъ блестящую видимость сверкающихъ отраженій и прозрачностей. Н?что врод? св?тового скелета. Стеклянный ящикъ блест?лъ бы меньше, былъ бы не такъ отчетливо виденъ, какъ брилліантовый, потому что въ немъ было бы меньше отраженія и меньше рефракціи. Понимаете? Съ изв?стныхъ точекъ вы ясно вид?ли бы сквозь него. Н?которыя сорта стекла были бы бол?е видимы, ч?мъ другія, — хрустальный ящикъ блест?лъ бы сильн?е ящика изъ обыкновеннаго оконнаго отекла. Ящикъ изъ очень тонкаго обыкновеннаго стекла при дурномъ осв?щеніи даже трудно было бы различить, потому что онъ не поглощалъ бы почти никакихъ лучей, а отраженіе и преломленіе были бы также очень слабы. Если же положить кусокъ обыкновеннаго б?лаго стекла въ воду, и т?мъ бол?е, если положить его въ какую-нибудь жидкость гуще воды, оно исчезнетъ почти совершенно, потому что св?тъ, проходящій сквозь воду на стекло, преломляется и отражается очень слабо и вообще не подвергается почти никакому возд?йствію. Стекло становится почти столь же невидимымъ, какъ струя углекислоты или водорода въ воздух?,- и по той же самой причин?.

— Да, — сказалъ Кемпъ, — это-то очень просто и въ наше время изв?стно всякому школьнику.

— А вотъ и еще фактъ, также изв?стный всякому школьнику. Если кусокъ стекла растолочь, Кемпъ, превратитъ его въ порошокъ, онъ становится гораздо бол?е зам?тнымъ въ воздух?,- онъ становятся непрозрачнымъ, б?лымъ порошкомъ. Происходитъ это потому, что толченіе умножаетъ поверхности стекла, производящія отраженіе и преломленіе. У куска стекла только дв? поверхности; въ порошк? св?тъ отражается и преломляется каждою крупинкой, черезъ которую проходитъ, и сквозь порошокъ его проходитъ очень мало. Но если б?лое толченое стекло положить въ воду, оно сразу исчезнетъ. Толченое стекло и вода им?ютъ приблизительно одинаковый коэффиціентъ преломленія, то есть, переходя отъ одного къ другому, св?тъ преломляется и отражается очень мало. Положивъ стекло къ какую-нибудь жидкость съ почти одинаковымъ съ нимъ коэффиціентомъ преломленія, вы д?лаете его невидимымъ: всякая прозрачная вещь становится невидимой, если ее пом?стить въ среду съ одинаковымъ съ ней коэффиціентомъ преломленія. Достаточно подумать самую малость, чтобы уб?диться, что стекло возможно сд?лать невидимымъ въ воздух?, если устроить такъ, чтобы его коэффиціентъ преломленіи равнялся коэффиціенту воздуха, потому что тогда, переходя отъ стекла къ воздуху, св?тъ не будетъ ни отражаться, ни преломляться вовсе.

— Да, да, сказалъ Кемпъ. Но в?дь челов?къ — не то, что толченое стекло.

— Н?тъ, — сказалъ Гриффинъ, — о_н_ъ п_р_о_з_р_а_ч_н_?_е.

— Вздоръ!

— И это говоритъ докторъ! Какъ все забывается, Боже мой! Неужели въ эти десять л?тъ мы усп?ли совс?мъ забыть физику? Подумайте только, сколько вещей прозрачныхъ кажутся намъ непрозрачными! Бумага, наприм?ръ, состоитъ изъ прозрачныхъ волоконцъ, и она б?ла и непроницаема только потому же, почему б?лъ и непроницаемъ стеклянный порошокъ. Намаслите б?лую бумагу, наполните масломъ промежутки между волоконцами, такъ, чтобы преломленіе и отраженіе происходило только на поверхностяхъ, — и бумага станетъ прозрачной какъ стекло, и не только бумага, а волокна ваты, волокна полотна, волокна шерсти, волокна дерева и кости, Кемпъ, мясо, Кемпъ, волосы, Кемпъ ногти и нервы Кемпъ. Словомъ весь составъ челов?ка, кром? краснаго вещества въ его крови и темнаго пигмента волосъ, все состоитъ изъ прозрачной, безцв?тной ткани; вотъ какъ немногое д?лаетъ насъ видимыми другъ другу! По большей части, фибры живого челов?ка не мен?е прозрачны, ч?мъ вода.

— Конечно, конечно! — воскликнуть Кемпъ. Я только вчера вечеромъ думалъ о морскихъ личинкахъ и медузахъ.

— Теперь вы меня поняли! Вы поняли все, что я узналъ, и что было у меня на ум? черезъ годъ посл? моего отъ?зда изъ Лондона, — шесть л?тъ назадъ. Но я держать языкъ за зубами. Работать мн? приходилось при страшно неблагопріятныхъ условіяхъ. Гоббема, мой профессоръ, быть научный шалопай, воръ чужихъ идей, и онъ постоянно за мной подглядывалъ. А в?дь вамъ изв?стны мошенническіе нравы ученаго міра! Но я ни за что не хот?ть разглашать смою находку и д?литься съ нимъ ея честью. Не хот?лъ, да и только. Я продолжалъ работать и все бол?е приближался къ обращенію формулы въ опытъ, въ д?йствительность, не говоря никому ни слова: мн? хот?лось сразу осл?пить весь міръ своей работой и прославиться сразу. Я занялся вопросомъ о пигментахъ, чтобы пополнять н?которые проб?лы, и вдругъ, — нечаянно, совершенно случайно, — сд?лалъ открытіе въ физіологіи…

— Да?

— Вы знаете окрашивающее кровь красное вещество; оно можетъ быть превращено въ б?лое, безцв?тное, не теряя ни одного изъ прочихъ своихъ свойствъ.

Кемпъ издалъ восклицаніе недов?рчиваго изумленія.

Невидимый всталъ и зашагалъ взадъ и впередъ по маленькому кабинету.

— Вы удивляетесь, — и не мудрено. Я помню эту ночь. Было уже очень поздно; днемъ меня осаждали безмозглые, любопытные студенты, и я работалъ иногда до зари. Помню мысль эта поразила меня внезапно, явилась мн? вдругъ во всемъ блеск? и всей полнот?. „Можно сд?лать животное, — ткань, — прозрачной! Можно сд?лать его невидимымъ! Все, кром? пигментовъ. Я могу быть не видимъ!“ сказалъ я себ?, внезапно сообразивъ, что значило, при такомъ познаніи, быть альбиносомъ. Тутъ было что-то ошеломляющее. Я бросилъ фильтръ, надъ которымъ возился, отошелъ и сталъ смотр?ть въ огромное окно на зв?зды. „Я могу быть невидимъ“, повторилъ я. Сд?лать такую вещь значило бы заткнуть за поясъ самоё магію. Передо мной предстало, не омраченное никакими сомн?ніями, великол?пное вид?ніе того, что могла значить для челов?ка невидимость, таинственность, власть, свобода. Никакихъ отрицательныхъ сторонъ я не вид?лъ. Подумайте только! Я, убогій, б?дствующій, загнанный профессоръ-демонстраторъ, учившій дураковъ въ провинціальномъ коллэдж?, могъ вдругъ стать — вотъ этимъ. Я спрашиваю тебя, Кемпъ, если бы ты… Всякія, пов?рь, кинулся бы на такое открытіе. Я проработалъ еще три года, и съ вершины каждой горы затрудненій, которыя превозмогалъ, открывалась еще такая же гора. Какое неисчислимое количество подробностей! Какое постоянное раздраженіе! И постоянное шпіонство профессора, провинціальнаго профессора. „Когда же вы издадите, наконецъ, свою работу?“ спрашивалъ онъ меня безпрерывно. И эти студенты и эта нужда! Три года прожилъ я такимъ образомъ. И черезъ три года мукъ и скрытничанья уб?дился, что докончить работу мн? невозможно… Невозможно!..

— Какъ это? — спросилъ Кемпъ.

— Деньги!.. — сказалъ Невидимый, отошелъ къ окну и сталъ смотр?ть и него.

Вдругъ онъ обернулся.

— Я обокралъ старика: обокралъ отца… Деньги были чужія, и онъ застр?лился.

Съ минуту Кемпъ просид?лъ молча, глядя въ спину безголовой фигуры у окна. Потомъ онъ вздрогнулъ, пораженный какой-то мыслью, всталъ, взялъ Невидимаго за руку и отвелъ его отъ окна.