И только тогда увидела, насколько он вымотан.

Не просто сегодняшним вечером.

Всем.

Всей этой жизнью, где ты должен быть сильным за двоих, а иногда и за троих, и никто не отменяет ни работу, ни страх, ни чувство вины.

— Ты давно один с ней? — спросила я осторожно.

Матвей смотрел на спящую дочь.

— Почти три года.

— Ее мама не участвует?

Он долго молчал.

А потом, все так же не глядя на меня, сказал:

— Участвует отсутствием.

Я сжала губы.

— Это не шутка, я понимаю.

— И не трагедия, которую хочется обсуждать. Просто факт. Она не захотела быть матерью. Сначала думала, что сможет, потом — что научится, потом — что ей просто тяжело. А потом однажды сказала, что задыхается и не обязана ломать свою жизнь о чужие ожидания.

Я слушала, не дыша.

— И ушла?

— Да.

— Совсем?

Он кивнул.

— Поначалу еще звонила. Приезжала пару раз. Потом все реже. Сейчас может написать раз в несколько месяцев. Подарок на день рождения прислать. Лиза знает, что мама есть. Но не ждет ее.

В груди у меня все сжалось.

— Господи…

Матвей усмехнулся.

Без радости.

— Вот и я сначала так же реагировал.

— Как она могла?

— Очень просто. Люди всегда могут выбрать себя.

Я вздрогнула.

Потому что это было сказано не про нее одной.

Про всех, кто однажды уходит, оставляя другого разбираться с руинами.

— Поэтому ты так зацепился за Лизу? — спросила я почти шепотом. — Потому что остался для нее единственным взрослым, который точно не исчезнет?

Он наконец повернул голову ко мне.

Серые глаза в полумраке казались темнее обычного.

— Я не “зацепился” за нее, Арина. Я живу ею.

И вот это прозвучало так, что мне захотелось плакать.

От нежности.

От боли.

От понимания, насколько сильно этот мужчина умеет любить — и как страшно, должно быть, ему снова впускать кого-то в свое сердце рядом с дочерью.

Лиза тихо застонала во сне.

Мы оба тут же обернулись к ней.

Матвей поправил одеяло, дотронулся до влажных волос.

Я машинально взяла чистое полотенце, намочила его прохладной водой и подала ему.

Он не взял.

Только посмотрел.

— Помоги мне, — сказал тихо.

И я почему-то почувствовала, что речь сейчас не только про полотенце.

Я осторожно провела тканью по горячему лбу девочки, по вискам, по шее. Лиза вздохнула и чуть повернулась ко мне, не просыпаясь.

Матвей смотрел на это так, что мне пришлось опустить глаза.

Слишком много в его взгляде было.

Слишком личное.

Через час температура начала понемногу снижаться.

Няня предлагала мне уехать — поздно, неудобно, все под контролем.

Я даже почти согласилась.

Но когда спустилась в холл за пальто, Матвей вышел следом.

— Останься.

Он сказал это негромко.

Но я все равно замерла.

— В каком смысле?

— В прямом. Не уезжай сегодня.

Сердце ухнуло.

Он тут же понял, как это могло прозвучать, и провел рукой по лицу.

— Не из-за… не поэтому. Просто… если ночью снова поднимется температура, если что-то пойдет не так, мне будет легче, если ты здесь.

Я смотрела на него.

На мужчину, который не умел просить легко. Которому, вероятно, вообще легче было свернуть гору, чем честно сказать: побудь рядом.

— Хорошо, — ответила я.

Матвей закрыл глаза на короткое мгновение.

— Спасибо.

— Только не начинай опять благодарить за нормальные человеческие вещи.

— Постараюсь.

— Слабо верю.

Уголок его рта дрогнул.

— У тебя, кстати, ужасная привычка спасать в тот момент, когда я уже почти развалился.

— У меня много ужасных привычек.

— Замечаю.

— Привыкай.

Он посмотрел на меня так, что я внезапно остро поняла: если останусь в этом доме на ночь, то обратно уже не будет никакой “рабочей дистанции”.

Впрочем… ее уже и так не было.

Мне постелили в гостевой комнате на втором этаже — напротив спальни Лизы.

Комната была светлая, спокойная, почти безличная. Я успела это отметить автоматически, дизайнерским взглядом. Потом сняла серьги, распустила волосы, умылась и на секунду замерла перед зеркалом.