Как быстро, оказывается, женщина может попасть в ситуацию, которую снаружи трудно объяснить.

Не любовница.

Не невеста.

Не “просто дизайнер”.

А кто?

Та, кого мужчина попросил остаться ночью, потому что боится за дочь и почему-то доверяет именно ей?

Звучало слишком глубоко.

Опасно глубоко.

Я переоделась в футболку и спортивные штаны, которые всегда возила в машине на случай внезапных поездок за город или ремонта, и вышла в коридор.

Свет в спальне Лизы еще горел.

Дверь была приоткрыта.

Я подошла тихо и увидела Матвея — он сидел у кровати дочери, читая что-то вполголоса из книги с иллюстрациями. Голос у него был низкий, спокойный, удивительно мягкий. Совсем не тот, которым он вел переговоры, спорил со мной или отвечал подрядчикам.

Тот голос, который знали только самые свои.

Я не должна была подслушивать.

Но осталась.

Потому что в такие моменты мужчина раскрывается сильнее, чем в признаниях.

Лиза уже почти спала.

— Пап, — едва слышно сказала она.

— Мм?

— Арина уехала?

Он помолчал секунду.

— Нет. Осталась.

— Хорошо, — шепнула Лиза. — С ней как-то… спокойно.

Я прикрыла глаза.

Матвей отложил книгу и очень осторожно поцеловал дочь в лоб.

— Спи.

Я ушла от двери раньше, чем он успел выйти и заметить меня.

На кухне было темно, только над рабочей поверхностью горела подсветка. Я налила себе воды и стояла у окна, когда услышала шаги.

— Не спится? — спросил Матвей.

Я обернулась.

Он тоже успел переодеться — в домашние брюки и серую футболку, которая, кажется, была создана специально для того, чтобы женщинам было сложнее мыслить.

— Уже лучше, — сказала я. — Ей правда полегче.

— Да.

Он подошел к столу, взял стакан, но воды себе не налил.

Просто стоял напротив, смотрел.

И молчание на этот раз было другим.

Ночным.

Слишком личным.

— Ты так смотришь, — не выдержала я, — будто собираешься сказать что-то опасное.

— А если собираюсь?

— Тогда не надо.

— Почему?

— Потому что ночь, ребенок наконец уснул, я в твоем доме, в твоей футболке не стою только чудом, и если ты сейчас скажешь что-нибудь… я могу отреагировать не как разумный человек.

Матвей медленно выдохнул.

— В моей футболке?

— Это была метафора, не цепляйся.

— Жаль. Мне понравилось.

Я прикрыла глаза ладонью.

— Ты невыносим.

— Я знаю.

— И пользуешься этим.

— Уже да.

— Бессовестный.

— Только с тобой.

Вот ведь.

Вот как с ним спорить?

Никак.

Особенно ночью. Особенно в полутемной кухне. Особенно когда он стоит босиком на холодном полу и смотрит так, будто мы оба уже давно перестали притворяться.

— Матвей, — тихо сказала я. — Не надо.

Он сделал шаг ближе.

— Почему?

— Потому что если сейчас ты меня поцелуешь, я не остановлюсь.

— А если я не хочу, чтобы ты останавливалась?

Сердце ударило так, что я почти физически это почувствовала.

— У тебя дочь болеет за стенкой, — прошептала я.

— Я помню.

— А я пытаюсь тоже помнить.

— И как, помогает?

— Нет.

Он подошел вплотную.

Ладонь поднялась к моему лицу.

Коснулась виска.

Заправила волосы за ухо.

Так медленно, что у меня поджались пальцы ног.

— Ты красивая, когда стараешься быть сильной, — сказал он. — И еще красивее, когда у тебя это не получается.

Я закрыла глаза.

Все.

Конец моему благоразумию.

— Это ужасно нечестный прием, — пробормотала я.

— Согласен.

— Тогда почему…

— Потому что я слишком давно хочу тебя поцеловать не между ссорами и не на бегу.

И поцеловал.

Медленно.

Словно спрашивая.

Но у меня уже не осталось ни одного ответа, кроме встречного движения.

Я обняла его за шею.

Он прижал меня к себе так, будто держал не женщину, а что-то, чего боялся лишиться даже на секунду.

Поцелуй был глубоким, теплым, ночным до мурашек.