Не “успешный мужчина”.

Не “сложный человек”.

Не “любимый”.

А человек, который привык быть опорой слишком много и слишком давно.

Он остановился у будущего входа в детский блок.

— Здесь будет витраж, — сказал, кивнув на высокий проем. — Но не декоративный. Такой, чтобы в пасмурную погоду все равно было ощущение цвета.

— Желтый и теплый зеленый, — сказала я сразу. — Без сказочности. Просто свет как жизнь.

Матвей посмотрел на меня.

— Да. Именно.

Он так сказал это “именно”, что я сразу поняла: опять попала куда-то глубже, чем просто в дизайн.

Мы поднялись на второй уровень.

Прошли по еще сырым коридорам.

Остановились в помещении, где по плану должна была быть большая игровая.

Я стояла посреди бетонной коробки, через которую гулял ветер, и вдруг отчетливо увидела ее уже готовой.

Мягкий свет.

Стены не кричащих, а поддерживающих цветов.

Ниши.

Полки.

Подвесные элементы.

Места, где можно спрятаться, если страшно.

Места, где можно смеяться.

Места, где родители будут сидеть на полу рядом с детьми просто потому, что больше уже не на что опираться.

— Здесь нельзя делать “миленько”, — сказала я вслух. — Вообще ни в коем случае. Только честно и бережно.

Матвей прислонился плечом к проему.

— Объясни.

Я повернулась к нему.

— Больные дети — не открытки. Им не нужна ложная веселость. Им нужна среда, которая не врет. Которая не кричит “все прекрасно!”, когда им страшно и больно. Но и не давит больничной мертвечиной. Это должно быть место, где можно быть любым. Сильным. Злым. Уставшим. Смешным. Нормальным. Живым.

Матвей смотрел так, будто в этот момент любил меня до физической боли.

— Что? — спросила я тихо.

— Ты даже не представляешь, что сейчас делаешь со мной.

— Догадываюсь.

— Нет.

Он подошел ближе.

Слишком близко для стройки.

Слишком правильно для всего остального.

— Я думал, что уже выбрал тебя окончательно, — сказал негромко. — А потом ты приходишь сюда и говоришь о детях так, будто у тебя сердце умеет вмещать целый мир.

Я шумно выдохнула.

— Не надо такие вещи говорить на стройке. У меня каска сейчас расплавится.

Он рассмеялся.

И именно в этот момент из-за угла вышел прораб.

Очень вовремя.

Слишком вовремя.

Посмотрел на нас.

На расстояние между нами.

На выражение моего лица.

На выражение лица Матвея.

И, судя по всему, понял очень многое.

— Я позже зайду, — сказал он с такой невинностью, что хотелось выдать человеку премию за такт.

Когда он ушел, я тихо простонала:

— Все. Теперь весь объект будет знать.

— И что?

— Как что? Ты серьезный мужчина, уважаемый человек, а я…

— А ты женщина, которую я люблю. Пусть знают.

Я закрыла глаза.

Ну почему, почему он всегда умудряется отвечать именно так, что спорить уже не хочется?

— Это все равно ужасно смущает.

— Привыкай.

— Ты невозможен.

— А ты уже не сбегаешь.

Тоже правда.

И, пожалуй, самая опасная из всех.

Вечером мы забрали Лизу из школы и поехали не домой.

Матвей снова ничего не объяснял, только сказал:

— У меня для вас обеих сюрприз.

— Если это очередная стройка, я обижусь, — сообщила Лиза с заднего сиденья.

— Если это ювелирный магазин, я тоже, — вставила я.

— Вы обе меркантильные женщины, — констатировал он.

— Конечно, — сказали мы хором.

Я перехватила в зеркале его взгляд.

Усмехнулся.

Покачал головой.

Через двадцать минут машина свернула на знакомую дорогу между соснами, но не к дому, а дальше.

Еще дальше, к озеру, которое я видела только на карте участка.

Там, в глубине, стоял маленький деревянный домик с огромными окнами и террасой прямо над водой.

Я ахнула первой.

— Это что?

— Это мое убежище, — сказал Матвей, глуша мотор. — Вернее, было мое. Теперь, надеюсь, станет нашим.

Лиза восторженно пискнула:

— У нас есть тайный дом?!

— Теперь да, — ответил он.