Обхватив себя руками и пытаясь остановить дрожь, я вышла на кухню, отметив, что он убрал посуду на место, подобрал осколки и сварил кофе. Я села на стул, все еще в попытках справиться с трясущимся телом. Увидев меня, Морозов ушел в комнату и вернулся с одеялом, накинув его на меня. Его приступы заботы были такими необычными и пугающими одновременно. Голову терзала мысль, что его поведение — не больше, чем попытка разговорить меня, сыграть на моих эмоциях. Но я чувствовала его или себя, но от кого-то из нас исходило приятное тепло и надежность, ощущение безопасности.

— Зачем ты пришел? — тихо спросила я, закутываясь в одеяло и вдыхая аромат кофе, который исходил от кружки передо мной.

— Твоя записка, — ответил он, — ты правда собиралась…

— Правда, — кивнула я.

— Почему?

— Сначала ваша система ломает людей, а потом вы приходите и спрашиваете почему? — я нашла в себе силы хмыкнуть.

Он откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Видимо, понял, что я опять буду брыкаться. А я думала, готова ли я рассказать ему правду. Мне так хотелось доверять ему, но я боялась.

— Оль, — начал он, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты сейчас вообще в невыгодном положении. Твоя связь с Дмитровым, в сочетании со всем, что было до этого, доведут тебя до решетки. И я ничего не смогу сделать.

— А разве ты не за этим пришел? Не за тем, чтобы выбить признание? После того, как уничтожил мою жизнь? — я пыталась почувствовать его другие эмоции, но он был спокоен. Ни раздражения, ни обиды, ничего.

— Нет, — непривычно мягко ответил он, — я пришел помочь. И ты должна мне все рассказать. С самого начала. Иначе я не смогу помочь тебе.

Я молчала. Он упечет меня в психушку.

— Почему я должна верить тебе? После всего, что ты сделал? — я смотрела в его глаза.

— Что я сделал, Оль? — сказал Сергей, откидываясь на спинку стула. — Выполнял свою работу?

Я хмыкнула.

— Хорошо, давай я тебе опишу, все, как есть, — продолжил он. — Происходит убийство, и ты, сказав, что не знакома с обвиняемой, появляешься у ее матери с запиской. Затем происходит еще одно убийство, в другом городе. Ты едешь оттуда примерно в то же время, что и обвиняемый, нейтрализуешь его на дороге. Это выглядит как попытка устранить свидетеля. Далее происходит серьезная драка, где снова ты оказываешься рядом. И, наконец, происходит еще одно убийство, и свидетель тебя видит на следующий день на месте преступления, говорит о том, что ты пыталась узнать об этом месте. Потом нам приходят записи с камер, и мы видим, что на двух местах преступления был один и тот же человек. Начинаем вести за ним слежку и что выясняем? Да, что ты общаешься с ним, обнимаешься и ведешь домой.

Я слушала и не перебивала его. Выглядело это всё и правда странно.

— Конечно, сразу же меня заставляют провести обыск в твоем доме. Все это, — он обвел руками кухню. — Не моя прихоть. Но как следователь я был обязан это сделать.

Он замолчал, пытаясь увидеть мою реакцию. Я закусила губу, понимая, что и правда вляпалась.

— Но я верю тебе, — тихо сказал он. — Я не знаю, почему, но верю, что это не ты сделала. Но когда я пытаюсь разговорить тебя и понять, что происходит, как копать так, чтобы не закопать тебя еще сильнее, ты отталкиваешь мою руку.

— Жизнь научила никому не доверять, — сказала я. — И рассчитывать только на себя.

Он тяжело, протяжно вздохнул, не сводя с меня взгляда.

— Если ты не начнешь мне доверять, тебя ждет тюрьма.

Я снова хмыкнула и покачала головой:

— А почему ты до сих пор не арестовал меня? Если все так плохо?

— Я мог бы это сделать, — кивнул он. — И твоя записка, которая выглядит как попытка отвести подозрения от себя, послужила бы отличной уликой. Но я не стал привлекать ее к делу, оставил у себя. И знаешь почему?

Я покачала головой.

— Ты дважды упомянула мою фамилию, пусть один раз и в оскорбительном контексте. И любой психолог сказал бы, что так человек ищет помощи.

Я сжалась от стыда, кровь хлынула к лицу, заставив опустить голову.

— Я… была расстроена, — тихо сказала я.

— Вот я сейчас перед тобой не следователь, а обычный человек. Я пришел к тебе как друг. Как небезразличный человек, который хочет уберечь тебя от тюрьмы, — сказал Морозов, и его слова показались мне искренними. — Но если ты продолжишь играть в молчанку, машина правосудия раздавит тебя так, что вчерашний обыск покажется праздником.

— И часто ты так… приходишь к обвиняемым, успокаиваешь их на своем плече, толкаешь задушевные речи? — я снова посмотрела на него.

— У меня еще не было таких упертых обвиняемых, — хмыкнул он. — И в целом, таких ситуаций не было, а я в своей практике много чего повидал.

Я немного помолчала, еще сомневаясь в его искренности, желании помочь.

— Ладно, — выдохнула я, — я расскажу. Но ты все равно не поверишь.

Он кивнул. И я начала рассказывать. Про то, как ушел Кирилл из-за моей холодности, про камень и тихих, про то, как попала в аварию, про Павла и мое увольнение. Он слушал и не перебивал, не задавал вопросы. И с каждым моим словом мне становилось легче. Я все еще не доверяла ему, возможно, боялась, но мне нечего было терять. Тюрьма или психушка — какая разница?