— И вы уничтожили мою последнюю возможность вернуться к прежней, нормальной жизни. — закончила я, не поднимая на него взгляд.

Он молчал. И я рискнула посмотреть на него.

— Я же говорила, что ты не поверишь. — я вздохнула.

— И что я сейчас испытываю? — с легким недоверием спросил он.

Я закатила глаза — так и знала, что он захочет проверить мои слова.

— Ты слишком закрытый и холодный, — ответила я. — У тебя внутри такая броня, что через нее редко что-то пробивается. Но можешь подумать о чем-то, что вызывает сильный всплеск в твоей душе.

Он задумался, посмотрев в потолок, а потом снова опустил на меня взгляд. Его лицо не выражало ничего, глаза были нечитаемы. Я смотрела на него, пытаясь почувствовать. Сначала ничего не происходило, а потом приятная волна нежности захватила меня, сердце застучало быстрее, и я едва не расплылась на стуле.

— О девушке подумал, да? Или о ком-то, кого любишь — ребенок, родители, — сказала я, пытаясь совладать с его эмоцией. — Все, прекращай, а то я себя плохо контролирую.

Я уткнулась носом в одеяло, закрывая глаза от расслабляющего тепла в теле.

— Так, ладно. — он встал. — Я тебе сейчас поправлю постель, и ты будешь отдыхать. А вечером я зайду, и мы поговорим. Я попробую отправить бумаги нашим спецам, пусть прочитают, что там написано.

Он ушел, из комнаты раздался звук падающего матраса, потом шорохи, шелест, и он вернулся. Помог мне подняться и довел до комнаты, уложив на кровать.

— Значит, ты сейчас спишь, а потом мы обсудим все детально. Договорились?

— Да, — тихо ответила я, чувствуя, как тяжелеют веки, как меня начинает уносить в сон.

И последнее, что я услышала — его удаляющиеся шаги, звон ключей и закрывающийся замок.

20

Я проснулась резко, от жуткой головной боли. Она была еще сильнее, чем раньше. Я не понимала, где я и кто я. Голова стала комком пульсирующей боли. С кровати я буквально упала, пытаясь доползти до кухни и таблетки. Я не могла двигаться и дышать, а каждый удар сердца отражался ударом боли в голове.

Сжавшись в комок и зажмурившись от солнечного света, я доползла до кухни на полусогнутых ногах. Открыла шкаф с лекарствами, но их там не оказалось. Вспомнив, что вчера здесь был обыск, я начала судорожно открывать шкафы в поисках таблеток. Но их нигде не было.

Не в силах бороться с головной болью, я села на пол и поджала колени. Сейчас пройдет, потерпи. Всегда проходило и сейчас пройдет.

Я не услышала, как открывается входная дверь, как заходит Морозовов. Я сидела на полу в углу кухонного гарнитура и зажимала голову руками, пытаясь раздавить собственный череп.

— Оля? — услышала я приближающиеся шаги.

— Нет, не трогай! — взмолилась я. — Найди… лекарства.

Он нашел ящик с таблетками сразу.

— Какие? — спросил он.

— Красные.

Он высыпал содержимое банки на стол, потом я услышала звук открывающегося блистера и льющейся в стакан воды.

— Держи.

Я взяла протянутый им стакан и таблетку, быстро закинув ее в рот. Но его жалость только усиливала боль.

— Отойди, пожалуйста, со своей жалостью! — я почти плакала от боли.

Он отошел, но легче мне не стало. И только минут через десять боль начала отступать. Медленно, разжимая свой кулак и освобождая мозг. Я убрала руки от головы и вытянула ноги. Но головой еще не шевелила, боялась, что боль снова начнет возвращаться.

Когда сознание начало возвращаться, я подняла на Морозова взгляд.

— И часто с тобой так? — спросил он, все еще стоя в проходе.

— Почти каждый день. — тихо ответила я и начала подниматься. Подошла к раковине и засунула голову под холодную воду.

Он наблюдал за мной, как за какой-то диковинкой, и молчал.

— Все, я почти в порядке, — сказала я, вытирая лицо полотенцем и включая кофемашину.

Он не двигался. Боялся навредить или боялся меня, я не понимала.

— Что касается дневника, — начал он. — Это просто набор искаженных слов. Это не какой-то старинный язык, а словно расписывали ручку. Сейчас изучают чернила и бумагу, чтобы понять возраст написанного.

Значит, Иван и правда сошел с ума. Только что его довело — сила или тихие? Может, это началось после отказа от дара как побочный эффект.

— Я поднял архивы. Иван умер двадцать восемь лет назад от инфаркта. Никаких признаков насильственной смерти не было. У него не осталось близких родственников, только очень дальние, там от трех ступеней родства. Женат не был, детей тоже.

— Кем работал? — я обернулась на него.

Он покачал головой.

— Это нужно глубже копать. У нас только основная информация. И то, скорее всего, полученная от соседей. В то время в полиции дичь полная происходила.