— Нет, — ответила она.

И тут снова крики, разговоры за дверью. В голове усилился гул от голосов, в меня вонзилась чья-то ярость и раздражение. Пациент кричал и каждое его слово для меня было словно гвоздь, забиваемый в голову. Разум поплыл, перед глазами начали появляться странные образы людей и пациентов. Они все кричали на меня, пытаясь схватить своими руками. Голоса усилились, стали настолько яркими, что я уже почти различала слова.

Через боль, пытаясь сообразить, кто я, повернулась к Морозову и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала ему:

— Сереж, уводи меня отсюда.

Он подскочил, увидев мои обезумевшие глаза, схватил меня за руку и повел к двери. Громко, настойчиво постучал по ней, что только усилило боль, и когда она открылась, он буквально потащил меня за собой. Я не видела ничего перед собой, слыша только гул. Споткнулась на лестнице, едва не рухнув на ступени, но его руки удержали меня. Я не осознала, как мы спустились, как вышли из больницы, как он усадил меня в машину и пристегнул ремень. Голоса заставили меня зажать уши, сжавшись в комок. Мы ехали, но я не видела куда, не ощущала движение, только боль и шум в голове.

Потом я почувствовала, как останавливается машина, как отщелкивает ремень, как хватают мои руки.

— Смотри на меня, — услышала я голос как в тумане, — У меня нет эмоций, смотри на меня.

Едва разлепив веки, я посмотрела на лицо перед собой.

— Смотри, чувствуй. Чувствуешь мои руки?

Я слабо кивнула.

— Дыши, вот так, молодец.

Сознание медленно начало возвращаться. Сначала я увидела спокойное лицо Морозова, потом почувствовала его руки, держащие мои ладони. Эмоция одна за другой начали опускаться куда-то вниз, оставляя после себя пустоту. Я сделала глубокий, протяжный вздох, восстанавливая дыхание, а потом глазами начала цепляться за детали, чтобы удержаться. Бежевая плотная рубашка с плохо проглаженным воротником, закатанные рукава, руки с проступающими от напряжения венами, наручные часы с коричневым кожаным ремешком.

Голоса отступили, остался лишь далекий шепот. Я посмотрела по сторонам. Так, я сижу в машине, за окном парк или лес. Людей нет, машин нет, домов тоже. Мы на пустыре. Там, где нет чужих эмоций.

— Спасибо, — прошептала я.

Он аккуратно, едва заметно, провел большим пальцем по моей руке, а потом отпустил.

— Вот видишь, быть черствым не так уж и плохо, — хмыкнул он.

Я улыбнулась.

— Лучше бы твоя черствость помогала тебе рубашки гладить, — фыркнула я, чувствуя, как меня окончательно отпускает.

— Что? — он быстро окинул себя взглядом. — Все у меня с этим в порядке.

— Ну да, — засмеялась я, — Я в бреду и то увидела твой неглаженный воротник.

Он что-то буркнул про нехватку времени, но по его улыбке я поняла, что мою колкость он оценил.

У меня не получилось избавиться от Морозова, который настойчиво последовал за мной в дом. В прихожей я кинула взгляд на зеркало. Да уж, от утренней красоты не осталось и следа. Тушь осыпалась под глаза, волосы торчали в разные стороны. Быстро сделав хвостик, я подошла к раковине и умылась, смывая косметику. Потом прошла в спальню, сняла хоть и красивое, но неудобное платье, и накинула длинную рубашку. Подумав, что выгляжу вполне сносно, я вернулась на кухню и закинула капсулу в кофемашину. Потом обернулась и заметила, что он быстро, но без какой-либо неловкости, поднимает взгляд от моих ног. Нахмурившись, я поставила стаканы и снова повернулась к нему. Он уже смотрел в стену, словно минуту назад не разглядывал меня.

— Как ты понял, что нужно делать? — спросила я, облокачиваясь на стол и подтягивая рубашку вниз.

— Интуиция, — он пожал плечами. — Если много эмоциональных людей — плохо, то один без эмоций — хорошо.

— Ты действуешь так, словно тебя не удивляет вся эта ситуация.

— Ооо, — хмыкнул он, — я за время службы столько навидался, что меня уже трудно удивить.

— И все же, — не унималась я. — Сработано профессионально. Вывез на пустырь, заставил почувствовать себя.

Он вздохнул.

— Ладно, я читал об этом. Когда ты рассказала. Полазил по форумам, по всяким там сайтам.

Я отвернулась к кофемашине и улыбнулась. А в этом сухаре все же было что-то человеческое.

— Что дальше? — спросил он.

— Теперь точно известно, что Ирина не убийца. Конечно, есть вероятность, что это ее руки убили, но ее заставили это сделать. Осталось узнать, кто.

— И как мы это узнаем?

— Ты можешь спросить у того водителя, был у него голос в голове? — я поставила кружки с кофе. — И что говорила ему фигура.

— Да, могу, — ответил он, выхватывая из кармана звонящий телефон. — Морозов. — он помолчал. — Где? — снова замолчал. — Еду.

Он поднялся со стула и кинул на меня взгляд.

— Кажется, Дмитрова нашли. Я поехал.

Внутри похолодело, но я не смогла ничего сказать, только смотрела, как он быстро уходит. И мысленно надеясь, что Паша сможет уйти.

23

Я поднялась и подошла к раковине, чтобы помыть посуду. В голове крутились мысли о том, что если Пашу заберут, то на него свалят вину за три убийства, но настоящий преступник так и будет продолжать свои бесчинства. Но я не имела понятия, как это остановить, если я себя не могу остановить. Если я так легко поглощаю чужие эмоции, а потом сильно болею. Мне бы научиться жить с этим даром, прежде чем лезть в расследования. Но время уходило, невинные люди, да и я сама, оставались под ударом.