Я вышла из дома и постаралась спокойно дойти до машины. Но сердце бешено колотилось в груди, выдавая мое волнение и страх, поэтому мне пришлось ускорить шаг. И только когда я оказалась в машине, смогла перевести дыхание.

Я сразу взялась за листочки и на первом же увидела свое имя.

«Воронова Ольга Павловна, 36 лет. Адрес: ул Никольского, 46. Дар — приобретенный (?). Не контролирует. Опасна. Нуждается в помощи»

Я отложила листок, все еще вникая в написанное. Опасна? Павел наблюдал за мной или написал это после моей истерики в офисе? Ладно, спрошу у него потом об этом.

Про других эмпатов было написано больше — краткая биография, родители, семейное положение. У всех дар был контролируемым, и никто не был опасен. Только я.

Последний листок был посвящен тихим. Сначала шла общая информация о них, все то, что я и так знала, а потом способ уничтожения. Было написано, что эмпат должен направить все виды эмоций на тихого и произнести указанные слова. И если прочитать заклинание с бумажки я могла, то направить эмоции — нет.

Я мысленно прошлась по закоулкам сознания — все двери были открыты. Допрос и визит в психушку опустошили мои хранилища. Значит, первое, с чего нужно было начать — пополнить запасы. С этой мыслью я направилась домой, решив, что с завтрашнего дня и начну.

24

Несмотря на пережитый ужас в психиатрической больнице, утром я проснулась относительно свежая. Голова почти не болела, голоса лишь ненавязчиво что-то шептали. Вчера я уснула, так и не позвав Тихона. Придется снова ждать ночи и темноты, чтобы вызвать тень.

Налив себе кофе, я снова взялась за листки, украденные из квартиры Павла. Почитала, поискала знакомые имена, но ничего интересного не нашла. Обычные люди, которые являются кому-то соседями, кому-то друзьями. Они живут стандартной жизнью — ходят на работу, воспитывают детей, увлекаются спортом. И только я была бельмом на глазу, забрав дар, не принадлежащий мне.

Я постучала пальцами по столу, пытаясь придумать, где мне взять эмоции, не привлекая внимания полиции. И тут же поняла, что ее нельзя вспоминать, потому что она сразу является сама. Я вышла на звонок в дверь, сразу распахнув ее.

— Ты уже можешь не звонить, как к себе домой ходишь, — буркнула я.

— Я с новостями, — ответил Морозов, продвигаясь в дом, — И я не надолго.

— Нашли Павла? — я сделала заинтересованный вид, наблюдая, как он садится на стул и достает телефон.

— Нет, — холодно ответил он, — Ложная зацепка оказалась.

— А что за новости тогда?

— Во-первых, водитель тоже говорил про голос в голове. И тоже сказал, что его убеждали убить. Практически один в один, как Бурко сказала.

— Так, — я облокотилась на спинку стула. — А во-вторых?

— А, во-вторых, пришли результаты экспертизы дневника. Надписи свежие, — он поднял на меня взгляд, — Листы состарены искусственно.

— Что??

— Да, это чистая подстава, — он вздохнул, — Листам не больше года.

Я смотрела на него, пока он копался в телефоне, уставившись в экран.

— А ты мне не врешь? — зачем-то спросила я.

— Вру? Зачем мне это? — холодно отреагировал он.

Я хотела сказать, что у полиции свои методы работы с подозреваемыми, но взгляд уловил открывающуюся входную дверь. Я подскочила так быстро, что Морозов вздрогнул. На пороге стояла мать. Как всегда, без звонка и стука, наплевав на мое личное пространство.

— Оля! — воскликнула она, и Морозов обернулся. — Ой, ты не одна.

Мать прошла к нам, быстро окинула следователя взглядом и хотела обнять меня, но я отшатнулась.

— Я проходила мимо и решила зайти, узнать, как ты после аварии?

— Отлично! — рявкнула я. — Теперь можешь идти, я занята!

Мать снова обернулась на Морозова, который застыл с телефоном в руке и с неподдельным интересом смотрел на нее.

— Я вижу, что занята. А где же Кирюша? — спросила мать.

— Если бы ты чаще интересовалась жизнью старшей дочери, то знала бы, что мы развелись, — прошипела я.

Она всплеснула руками так искренне, что я чуть не поверила. Но от нее сквозило раздражением и обидой, что я не встретила ее в объятия. В этом вся была моя мать. Глупая, наглая, любящая внимание к себе. Она сильно постарела, хотя в молодости была очень красивой, сейчас в морщинах на лице отражалось только вечное раздражение, а в глазах светилось недовольство.

— Я пойду, позвоню потом, — тактично сказал Морозов и начал подниматься, чтобы удалиться с семейной ссоры.

Но я уже напиталась материнскими эмоциями, уже поглотила ее раздражение, которое в сочетании с моим раздражением было сложно удержать в себе.

— Сиди! — рявкнула я на него, и он от неожиданности упал обратно на стул.

— Я не интересуюсь, потому что ты с нами не общаешься! — взвизгнула мать.

— Не общаюсь? Это я не общаюсь? — прорычала я, не в силах сдерживаться.