Его губы поджимаются.

Я обхватываю ладонями его лицо.

– Это совершенно другое, чем твой отъезд из Лос-Анджелеса. Я знаю, что, в конце концов, ты вернешься ко мне. Я верю в это. В нас.

– Ты не против, если я останусь?

То, что он так быстро уступает, показывает, как сильно он в этом нуждается.

– Я бы с удовольствием взял тебя с собой, но не ценой того, что ты к этому не готов. Я не понимал, зачем ты приехал сюда, пока не увидел тебя в своей стихии в последние несколько дней. Может, лесозаготовки и не твое призвание, но это у тебя в крови. Это тебя успокаивает.

– Это правда. Не знаю почему.

– Знаешь, я вообще-то представлял, как мы будем жить здесь.

Глаза Мейсона расширяются.

– Ты что?

– Не постоянно. Но если мы сами составим расписание для «Одиннадцать», как того хочет Харли, то побег в горы на время отдыха будет для нас нам идеальным решением. Когда Лос-Анджелес начнет нас раздражать, мы вернемся домой, в Монтану. Когда здесь станет слишком тихо, я или мы оба можем вернуться. У нас все получится, только если мы пойдем на компромисс и дадим друг другу то, что нам нужно. А тебе нужно больше времени побыть здесь. Тебе можешь его провести.

Он прижимается так крепко, как будто боится меня потерять, если отпустит.

– Я хочу стать лучше для тебя. Я хочу быть рядом.

– И ты будешь рядом. Когда это важнее всего. Я в этом не сомневаюсь.

– Я буду на финале. Обещаю.

– Это всего две недели.

Я прожил без него гораздо дольше.

Две недели. И все.

***

Я знаю, что пребывание Мейсона в Монтане пошло ему на пользу, но если он в ближайшее время не притащит свою задницу в студию, я убию его, и поцелую, когда он, наконец, приедет сюда. Может, не в таком порядке. Поцелую, а потом убью.

Он обещал, что будет здесь, но чем ближе время нашего выступления, тем больше я нервничаю. Когда я уезжал от него, у меня не было сомнений, но если я получу еще одно сообщение «Мой рейс снова задержали, но у меня еще есть время», то просто с ума сойду.

Это не просто очередное выступление. Это не рекламный ход. Это... нечто большее. После похорон Кэмерона пошли слухи о воссоединении «Одиннадцать», и они не утихают. Это еще больше усилит их, даже если на сцене будем только мы вдвоем.

Если Мейсон приедет вовремя.

Все конкурсанты выступили. Алондра исполнила свой лучший хит. Мы выступаем следующими. У Мейсона всего две рекламные паузы и пять минут бессвязного рассказа ведущего о том, что мы в нескольких шагах от оглашения победителя. Это никогда не «в нескольких шагах». Это длится целую вечность.

Я жду за кулисами, глядя на публику, из-за слабого освещения окрашенную в голубой цвет.

Во время рекламной паузы освещение на сцене приглушено, так что я могу разглядеть почти все силуэты зрителей. Я делаю глубокий вдох. Просто смешно, что я нервничаю. Если Мейсон не придет вовремя, я пойду и спою сам. Ничего страшного.

Однако меня волнует не то, что я выступлю в одиночку. Эта песня - о нас с Мейсоном. И после всего, через что мы прошли, от прошлых ошибок до тех, которые, ожидаю, мы совершим в будущем, спеть ее с ним перед миллионами людей - что-то значит. Даже если мы не произнесем вслух, мы надеемся, что песня скажет сама за себя.

Гитара, на которой должен играть Мейсон, стоит на подставке рядом со мной. Хочется поднять ее и перекинуть через плечо, чтобы приготовиться пройти через это в одиночку, но это бы означало признать поражение.

Неуверенная в себе часть меня пытается сказать, что он так и не успел на самолет и ему нужно еще больше времени. Возможно, он так и не добрался до аэропорта, но он весь день присылал мне сообщения с новостями. Если бы он не собирался прилетать, он бы мне сказал.

Время, проведенное вдали друг от друга, всегда будет тяжелым, но это оказалось труднее, чем я ожидал. Похоже, чем больше времени мы проводим порознь, тем сильнее пытаются вернуться сомнения. Но мы созванивались каждый день, переписывались… Рассуждая логически, я понимаю, что это мои нервы пытаются все испортить. Ну, это и тот факт, что его все еще здесь нет. Но он будет. Я должен верить в это.

Нам нужно это доверие, иначе ничего не получится.

Один из сотрудников, находящихся поблизости, говорит в гарнитуру, чтобы они «прислали его как можно скорее», и сердце трепещет от надежды, что они говорят о нем.

Затем, когда я вижу, как он выходит из-за угла, возящийся с наушником, который ему уже надели, пытаясь стряхнуть с себя гримера, меня чуть не сбивает с ног чувство облегчения.

Две недели показались мне длиннее, чем те два года, что мы были в разлуке.