— Абсолютно, дорогой, — пропела я, не дрогнув. У меня тоже, между прочим, имеется лицо для кадра, и оно у меня хорошее.

Денис улыбнулся, кивнул нам обоим с одинаковой безупречной теплотой и уплыл — спасать котят в другую часть бассейна. Я повернулась к Максу, не снимая с лица влюблённого выражения.

— Ревнуешь? — тихо спросила я. Просто чтобы посмотреть, что будет. Исследовательский интерес.

— Слежу за реквизитом, — так же тихо ответил он, и улыбка для камер не сдвинулась ни на миллиметр. — Ты — мой пропуск в финал. Не хочу, чтобы тебя умыкнул человек, который носит бокалы с таким видом, будто спасает их от пожара.

— То есть это не ревность.

— Этологистика .

— Конечно, — сказала я. — Так и запишем. «Логистика». В кавычках.

Что-то дрогнуло у него в челюсти — та самая маленькая мышца, которую я уже начинала нежно любить отдельной любовью. Она врала куда хуже, чем он. И каждый раз сдавала его с потрохами.

— Убери руку, — сказала я сладко, всё так же в кадре.

— Не могу, — ответил он сладко. — Нас снимают.Логистика .

Рука осталась. Я, к собственному отвращению, не очень-то возражала.

Ночью аквариум затихал. Камеры не спали, но хотя бы делали вид — переходили в «ночной режим» и снимали всё в зелёном, как в кино про десантников и про людей, которым не спится по уважительным причинам.

— Не спишь, — сказала я в темноту. На этот раз — я.

— Думаю, — отозвался Макс из-за вала.

— О чём думает звезда перед сном? О подписчиках? О том, какой ракурс выгоднее?

— О том, что ты сегодня весь день что-то записывала в телефон, — сказал он. Пауза. — Это про шоу. Не про меня. Мы договаривались.

— Про шоу, — подтвердила я. И, неожиданно для себя самой, добавила: — В основном.

Тишина за подушечным валом стала другой. Внимательной. Будто кто-то по ту сторону приподнялся на локте.

— Что значит «в основном»?

— Ничего не значит. Спи.

Он не стал давить. Не вцепился, не устроил допрос с пристрастием, не вытянул из «в основном» всё до последней капли, как сделал бы любой нормальный человек, почуявший слабину. Он просто помолчал. И вот это — что не стал — почему-то добило меня сильнее любого допроса.

Человек из моей колонки выжал бы из «в основном» максимум, желательно с выгодой для себя. Человек из моей колонки вообще был картонным — плоским, удобным, из тех, кого не жалко резать на абзацы. Я сама его таким нарисовала. Это было профессионально. И, как выяснялось теперь, в темноте, не очень честно.

— Спасибо за круассан, — сказала я в зелёный потолок. Сама не знаю зачем. Видимо, темнота действительно меняет правила.

— Он был подгоревший, — отозвался Макс не сразу.

— Я заметила. Поэтому и спасибо.

Голос его в темноте звучал ниже и без обычной отрепетированной лёгкости.

— Я тебе отдал тот, что лучше, а подгоревший съел сам. Это, Соболева, запомни на будущее. Пригодится, когда будешь писать обо мне в следующий раз.

Я лежала и смотрела в зелёный потолок очень долго.

Записать это в репортаж было нельзя. «Объект отдал корреспонденту лучший круассан» — это не вскрытие индустрии, это рецепт катастрофы. Это вообще никуда нельзя было записать.

Но я почему-то знала, что запомню и так. Без блокнота.

И это пугало меня больше всех камер этого аквариума, вместе взятых.

К концу недели дом ощутимо залихорадило.

Завтра — первое голосование. Завтра кого-то выловят сачком.

Пары, что всю неделю смотрели в разные стороны, вдруг вцепились друг в друга с отчаянием утопающих, которым только что объяснили, что берег — платный.

Очкарик с напарницей наконец сошлись на единой версии знакомства — застрявший лифт, — но было поздно: лифт, как и они, никуда не ехал и ехать не собирался.

«Семейная» пара, кажется, всерьёз обсуждала, кому достанется общий чемодан после развода, которого ещё не было.

Снежана отрабатывала перед зеркалом три вида слёз: благородные, отчаянные и «я-сильная-но-мне-больно».

А я, гроза постановочной романтики, автор десяти язвительных колонок, поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему неуютно.

Я не хотела уезжать.

Ради репортажа,разумеется .

Мне нужен материал, мне нужен финал, мне нужна развязка, без которой статья — не статья, а полуфабрикат. Исключительно профессиональный, холодный, расчётливый интерес.