Но что-то — крошечное, упрямое, размером ровно с цифру «ноль» —не сгорело.

И впервые с той проклятой студии я подумала не «я всё уничтожила», а кое-что другое.

Если руки ещё держат — может,не всё потеряно.

«Чудно , — подумала я, засыпая впервые без батончика в кулаке, потому что батончик я наконец съела. — Просто на ощупь, вслепую, по одной-единственной несгоревшей цифре — чудно».

Глава 29 [Максим] : Ноль падений

[ Максим ]

Я научился держать удар ещё в спорте. Тебя роняют на поле, при полном стадионе, в прямом эфире — ты встаёшь, отряхиваешься и делаешь вид, что так и былозадумано .

Лицо держать я умею профессионально.

Так что когда на том экране вспыхнул заголовок с её именем и моим позором, я не дрогнул. Внешне.

Внутри — внутри что-то ушло под воду.

Под ту самуюнелюбимую мною воду.

Тихо, без всплеска, как тогда, в восемь лет, когда свело ногу и берег вдруг оказался слишком далеко.

«Объект обаятелен, но пуст. Идеальная пустышка».

Её почерк. Её слова. И не сгоряча написанные год назад — а заготовленные.

Заголовок. План. Всё то время, пока я возил её на квесты, нырял за ней в чёртов бассейн, выкладывал ей про озеро то, чего не говорил никому, — она, выходит, держала в руке вот это. Ждала, когда я дам материал поярче.

Я смотрел на неё в той студии и думал одну простую, ледяную вещь: я снова утонул. Сам залез на глубину, сам доверился — и снова никто не заметил тридцать секунд.

Только в этот раз меня держала под водой не судорога.А она.

Поэтому я не кричал. Орут те, у кого ещё есть надежда.

Я просто отдал ей назад её же «пусто внутри» — пусть знает, каково это, когда твои слова возвращаются заточенными, — и ушёл.

Красиво ушёл.Картинка . Я умею.

А ночью лежал один в комнате, которую неделю назад закрыл изнутри ради неё, и впервые за двадцать лет снова чувствовал, как вода смыкается над головой.

Потом, разумеется, было испытание. Шоу не делает пауз на разбитые рёбра — оно их снимает крупным планом.

«Доверие ». Они назвали его «доверие».

У сценаристов этого балагана определённо было чувство юмора — чёрное, как мой кофе и моё настроение.

Один партнёр с завязанными глазами. Второй ведёт. Голосом и руками.

Завязали — ей.

И вот тут начался ад, которого камеры не показали, потому что он весь был внутри меня.

Потому что передо мной стояла женщина, которая меня предала.

С повязкой на глазах. Слепая. Полностью, абсолютно в моей власти.

Один неверный совет — «шаг вперёд» там, где яма, — и она красиво, на всю страну, навернётся.

Драма.Рейтинг . Месть.

Все бы поняли. Никто бы не осудил преданного мужчину за то, что он позволил обидчице споткнуться.

Я открыл рот, чтобы скомандовать.

И не смог.

— Шаг вперёд, — сказал я вместо этого.

Туда, где былочисто .

Она шагнула — слепо, доверчиво, в пустоту, опираясь только на мой голос. На голос человека, которого, по всем правилам, должна была бояться.

И я понял, что не уроню её. Не смогу. Хоть убей.

Я вёл её через всю эту дурацкую полосу и ненавидел себя за каждую команду.

«Левее. Стоп. Пригнись». Я говорил ледяным голосом — потому что голос я контролировал.

А руки — руки меня не слушались.

Когда надо было развернуть её, придержать, они делали это сами, аккуратно, бережно, как держат то, что нельзя разбить.

Я отдёргивал их сразу, зло, как от огня. Но в ту секунду, что они её касались, они всё помнили.

Все эти недели. Воду, высоту, темноту, закрытую изнутри дверь.

— Я доверилась тебе вслепую, — сказала она тихо, в темноту, не видя моего лица. — Хотя ты меня ненавидишь и мог уронить на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.

«Замолчи, — думал я. — Просто замолчи, Соболева, потому что если ты скажешь ещё хоть слово этим голосом, я забуду, что должен мёрзнуть».

— Это называется профессионализм, — сказал я вслух. Холодно. Чтобы не сказать другого.

Соврал .

Конечно, соврал.

Профессионализм — это когда тебе всё равно.

А мне, чёрт возьми, не было всё равнони на одном из этих шагов.

Финишировали мы вторыми. Я ушёл, не дожидаясь результата, потому что ещё минута рядом с ней — и лёд бы дал трещину прямо в кадре.