Идеальная симметрия. Сценарист, зараза, оказался хорош.

Я бы, наверное, так и не решилась. Файл лежал бы в папке «черновики» вместе со всем, что я не сказала вслух за свою жизнь.

Если бы неГарик .

Он позвонил на третий день. Просто так. Поплавок не умел иначе.

— Привет! — жизнерадостно сообщила трубка. — Это Гарик. Я тут номер у редакторши выпросил. Ты как? Ешь нормально? А то у тебя лицо было голодное на финале.

Я засмеялась — впервые за неделю.

— Ем, Гарик. Йогурт.

— Один йогурт — это не еда, — строго сказал Гарик. — Это грусть с ложкой. Я тебе батончиков пришлю. У меня их теперь… ну, было много, но я Максу всё оставил. — Пауза. — Слушай. Ты не подумай, что я лезу. Я просто звоню сказать. Ты там, на мосту… ты же первая пошла. Я видел.

Я замолчала.

— Все говорят, ты его использовала, — продолжал Гарик простодушно. — А я думаю — кто использует, тот первый над пропастью не шагает. Использовают спокойно, по расчёту, с земли. А ты полезла. К нему. Боясь высоты. Я-то помню, как ты на вышке белела. — Он помолчал. — Так что, по-моему, все говорят неправду. И ты тоже зря молчишь. Если правду никто не говорит — пусть хоть кто-то один скажет, нет?

Поплавок. Безмятежный, простой, ничего не понимающий в драматургии, монтаже и «решающих моментах» поплавок только что сформулировал то, на что у меня не хватало смелости три дня.

Если правду никто не говорит — пусть хоть кто-то один скажет.

— Гарик, — сказала я медленно. — Ты опять гений.

— Не, — скромно ответил он. — Я просто звоню по-человечески. Такбатончики слать?

— Шли, — сказала я. И, не дав себе передумать, потянулась к ноутбуку.

Я отправила статью не Льву Борисовичу — он бы её зарезал или, хуже, переписал в «перчинку».

Я отправила её в маленькое честное издание, где когда-то начинала, где ещё помнили журналистку Соболеву до того, как она стала грозой постановочной романтики.

Приложила короткую записку: «Без правок. Целиком илиникак ».

И, прежде чем смелость, занятая у поплавка, успела закончиться, нажала «отправить».

Курсор моргнул. Письмо ушло.

Я откинулась на спинку стула — в пустой квартире, с засохшим цветком и одиноким йогуртом, теперь уже точно последним, — и впервые за две недели выдохнула по-настоящему.

Я ничего не ждала. Ни ответа, ни прощения, ни звонка в дверь. Этот мост я уже прошла, сорвалась и не долетела.

Макс, скорее всего, не прочтёт. А прочтёт — не поверит. И будет в своём праве.

Я отправила это не ради него.

Я отправила это потому, что за весь сезон наврала всем — стране, камерам, Денису, редактору, Снежане, Максу, себе. И мне до дрожи хотелось хоть раз сказать правду вслух.

Под своим именем. Без иронии. Без формата.

Хотя бы один текст. Хотя бы последний.

«Чудно , — подумала я, глядя на пустой экран, где только что лежало моё сердце, разложенное на абзацы. — Просто честно, поздно, никому уже не нужно — и впервые по-настоящему моё. Чудно».

И пошла встречать курьера с батончиками. Потому что поплавок был прав: один йогурт — это не еда.

Это грусть с ложкой.

Глава 32 [ Максим ] : То, что осталось

[ Максим ]

Я выиграл.

Не шоу — шоу взяла семейная пара, и поделом. Но всё остальное я выиграл подчистую.

Страна была на моей стороне. Преданная звезда, которую коварная журналистка развела на чувства ради сенсации, — да об этом мечтает любой пиарщик.

А мой пиарщик не мечтал — мой пиарщик праздновал. Костя приехал ко мне через день после финала, разложил на столе телефон, планшет и распечатки, как полководец — карту, и сиял так, что хоть от сети отключай.

— Ты понимаешь, что произошло?! — Он тыкал в графики, которые для меня все были на одно лицо. — Тебя ЖАЛЕЮТ! Тебя любят! Рейтинг сочувствия — вот, смотри, вертикаль вверх! Та колонка «пусто внутри» — похоронена! Теперь ты не пустышка, Макс, ты — жертва большой любви и подлого обмана! Это не репутация. Это золото в слитках!

— Угу, — сказал я.

— Я уже набросал план! — Костя был не остановить. — Большое интервью: «Я открыл сердце — а оно оказалось сюжетом». Слеза в кадре необязательна, но желательна. Дальше — ток-шоу. Потом — благотворительность, «звезда, которой больно, помогает другим, кому больно». И — слушай, гениальное — линейка мерча. Худи с надписью «Не пустышка». А?

Я посмотрел на него. На худи «Не пустышка», которое он уже мысленно отшивал тиражом.

— Костя, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне сделать из того, что со мной случилось, формат.