Ручка скользило по бумаге, но рука предательски дрожала. Стоило чуть отвлечься, и перед глазами вспыхивала та сцена — его усмешка, шаг вперёд, пальцы у моего подбородка. Сердце сжималось, будто я снова стою перед ним.

На первой парте хихикнули. Тонко, противно, с придыханием, как будто специально для меня. Ира и Маша. Мои персональные кошмары в человеческом обличии. Именно они подтолкнули меня тогда к двери раздевалки — как бы в шутку, с невинными улыбками. Они пытались сорвать с меня блузку и спасаясь, я спряталась в ближайшем помещении...где и столкнулась с Волковым.

Теперь эти две сидели, наклонившись друг к другу, и хихикали так, будто вспоминали лучший розыгрыш своей жизни. Я ощущала на себе их взгляды. Их идеальные ногти блестели в свете ламп, губы накрашены ровно, ни одной пряди не выбивается из причёски. Богатые, уверенные, с фамилиями, которые открывают любые двери. Им можно всё. Крадут чужие вещи, рвут тетради, подливают кофе на конспекты — и смеются. А если кто-то пытается возмутиться, достаточно одного звонка — и виноват уже ты.

Я вздохнула и опустила глаза в тетрадь. Сосредоточиться. Просто дожить до конца пары. Писать, пока сердце не успокоится. «Лирический герой у Блока ищет смысл в хаосе жизни». Я задумчиво посмотрела на строчку. Как будто о себе.

Жизнь не была сказкой. Никогда. Не для таких, как я.

Когда занятия закончились, аудитория опустела, а я осталась последней. Собрала книги, аккуратно застегнула сумку и вышла. На улице пахло мокрым асфальтом и листвой — осень входила в силу. Ветер пробегал по плечам, будто хотел стереть дневные тревоги, но они въелись в кожу, в память, в дыхание.

Дорога до общежития заняла вечность. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. Хотелось спрятаться, исчезнуть, просто забыться — хотя бы на ночь.

Когда я поднялась на свой этаж, коридор встретил привычной духотой и запахом растворимого кофе. Свет в лампах мигал. Кто-то смеялся за дверью соседней комнаты, кто-то ругался из-за сгоревшего чайника. Всё как обычно. Почти.

Моя дверь была исписана. Толстым маркером, чёрным, жирным, размашистым.

«Ягодка Волкова».

Слова будто обожгли глаза. Я застыла, не веря. Маркер ещё не до конца высох — чёрный след блестел на тусклом дереве. Кто-то потрудился основательно, выводя каждую букву медленно, с издёвкой.

В груди стало пусто. Горло сжалось, дыхание сбилось. Я провела пальцем по надписи — краска прилипла к коже.

В голове вспыхнули хохот Иры и Маши, вспыхнули глаза Волкова, его усмешка, то самое «ягодка» — слово, которое теперь, казалось, приклеили ко мне навсегда.

Я стояла в коридоре, среди десятков дверей, и вдруг поняла, что здесь — одна. Совсем.

Дверь отворилась с лёгким скрипом. Я переступила порог — и сразу застыла. Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Книги свалены на пол, простыни сбиты, в ящике стола — хаос. Будто кто-то торопливо что-то искал, не заботясь о следах. Я медленно обвела взглядом пространство, сердце стучало всё чаще. Кто-то здесь был. Совсем недавно.

Я подошла к столу, коснулась разбросанных тетрадей. Пальцы дрожали. В голове мелькнула мысль — может, просто ветер, может, соседка заглядывала... но ручка двери за моей спиной тихо щёлкнула, и воздух вокруг будто застыл.

— Это было самое оригинальное приглашение, какое я получал, — произнёс знакомый голос, в котором скользила насмешка.

Я резко обернулась. У двери стоял Феликс Волков — как всегда, спокойный, с тем самым ленивым прищуром, будто происходящее его только забавляло. В руке он держал что-то, что заставило меня похолодеть.

Мой лифчик.

Я сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Откуда это у тебя? — выдохнула я.

Он чуть приподнял бровь.

— Нашёл у себя в рюкзаке. Сначала решил, что ты решила перейти на новый уровень общения, но, судя по твоему лицу… — он усмехнулся. — Похоже, я ошибся.

— Это не я, — быстро сказала я, голос дрожал. — Меня подставили. Ира и Маша. Это они всё время... — я махнула рукой в сторону комнаты, где до сих пор царил беспорядок. — Они сделали это. Подсунули тебе, чтобы выставить меня какой-то...

Феликс молча слушал, чуть склонив голову, словно прислушиваясь не только к словам, но и к тому, как я их говорю. Его взгляд был внимательный, без привычного холода.

— Терентьева, — медленно произнёс он, — ты всегда так дрожишь, когда говоришь правду?

Я прикусила губу.

Он вздохнул, подошёл ближе и положил вещь на стол — аккуратно, словно возвращая что-то очень личное, с неожиданным уважением.

— Ладно, не кипятись, — сказал он тише, чем раньше. — Разберусь.

— Что? — я не поверила своим ушам.