— Ты сможешь. Я помогу.

Он отпустил мой подбородок, и я услышала, как он садится на пол. Его спина, должно быть, была прямо передо мной. Я опустилась на колени.

— Где контур? — мой голос дрожал.

— Начинается между лопаток. Спускается по позвоночнику до поясницы. Дальше — уходит вправо, по диагонали. Конец контура ты найдешь сама.

Я сглотнула. Протянула руки вперед и коснулась его спины.

Это было как удар током.

Я трогала его грудь, его руки, его живот — там, в прошлые ночи. Но спина... Спина была другой. Более интимной. Более беззащитной. Мои пальцы скользили по рельефу мышц, по лопаткам, по позвоночнику. Я чувствовала каждый позвонок. Каждый шрам. Один длинный, пересекающий левую лопатку. Второй — глубже, у поясницы.

— Это нож, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Тот, что на спине. Удар в спину от человека, которому я доверял.

— Что с ним стало?

— Я похоронил его в бетоне. Живым.

Мои пальцы замерли. Я должна была ужаснуться. Должна была отшатнуться. Вместо этого я продолжила вести линию. Медленно. Осторожно. Нащупывая контур, который едва ощущался под подушечками.

— Краска, — напомнил он.

Я обмакнула кисть и начала рисовать. Рука шла за рукой. Мои пальцы не видели, но чувствовали. Каждый изгиб, каждую неровность его кожи. Я вела кистью вниз, вдоль позвоночника, и он молчал, но я слышала его дыхание — глубже, чаще. Когда я дошла до поясницы, мои пальцы скользнули ниже.

— Дальше, — прошептал он.

— Здесь нет контура.

— Есть. Просто нащупай.

Я провела ладонью по его коже. Ниже поясницы. К ягодицам. Контур действительно уходил вправо, туда, где мышца переходила в...

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Да.

— Тогда рисуй.

Я вела кистью по его телу, и с каждым сантиметром мое дыхание сбивалось все сильнее. Мои трусики стали влажными. Я сжимала бедра, пытаясь справиться с пульсацией между ног, но это было бесполезно. Мне казалось, что он чувствует мое возбуждение. Чувствует, как я хочу его. Как я ненавижу себя за это.

— Ты дрожишь, — произнес он.

— Холодно.

— Лжешь. Тебе жарко. Ты горишь изнутри.

Моя кисть закончила линию. Я отняла руку, но он поймал мое запястье. Резко притянул мою ладонь обратно к своей спине.

— Я не отпускал тебя.

— Руна готова.

— Четвертая готова. Осталось три.

Он медленно развернулся. Теперь я стояла перед ним на коленях, он — передо мной, и наши лица были на одном уровне. Я не видела его, но чувствовала. Каждую клеточку. Каждый вдох.

— Ты хочешь знать правду, Вера? — его голос был низким, рокочущим. — Я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Я ложусь спать и вижу твои пальцы на своей коже. Просыпаюсь — и чувствую твой запах. Я мастурбирую по три раза за ночь, представляя, как трахаю тебя во всех позах. И это не помогает.

Мои губы раскрылись. Я хотела что-то сказать, но он продолжил:

— Я смотрел на тебя до того, как ты пришла. Я знаю, как ты пьешь кофе. Как заправляешь волосы за ухо, когда нервничаешь. Я видел, как ты плакала в своей мастерской, когда думала, что никто не видит. Я выбрал тебя не случайно. Я выбрал тебя, потому что ты — единственная женщина, которую я не смог забыть за пять лет.

В моем горле застрял комок.

— Пять лет... — прошептала я. — Вы...

— Ты стояла у ограды, когда я вышел из горящего дома. Ты смотрела на меня, как на чудовище. Я запомнил твой взгляд. И каждую ночь после этого я видел его во сне.

Мир покачнулся. Пять лет назад. Горящий дом. Тот самый особняк Скворцовых, где служил мой отец. Где он умер. Где я видела мужчину в крови, выходящего из пламени, и его глаза — черные, пустые, нечеловеческие — врезались в мою память навсегда.

— Это были вы, — выдохнула я. — Вы убили их. Скворцова. И... моего отца?

Тишина. Долгая. Звенящая.

— Твоего отца убил Скворцов, — его голос стал жестким. — Я опоздал на пять минут. Я пришел за ним, но он уже выстрелил. Твой отец был в списке моих должников. Я шел за деньгами. А нашел его мертвым и тебя — у ограды. И я ушел. Сохранил тебе жизнь.

Слезы текли по моим щекам, впитываясь в повязку. Я не знала, верить ли ему. Но что-то в его голосе — надломленное, больное — говорило мне: правда.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что я не хотел, чтобы ты рисовала руны, зная, кто я.

— А теперь?

— А теперь мне плевать, — его рука легла на мою щеку, и большой палец стер слезу. — Мне надоело быть в стороне. Надоело ждать. Я хочу тебя, Вера. И ты хочешь меня. Мы можем играть в эти игры еще три ночи. Или можем прекратить их сейчас.

— Что вы предлагаете?

— Сними повязку.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле.

— Вы сказали, что это запрещено. Что ритуал...

— К черту ритуал. Я не хочу, чтобы ты была слепой. Я хочу видеть твои глаза, когда буду входить в тебя.