Вместо этого я поднялась к себе в комнату, опрокидывая каждый предмет мебели, швыряя каждый попавшийся под руку предмет в сторону этой отвратительной привязанности, от которой мне никогда не освободиться. Затем слёзы потекли от отвращения к нему и к себе.

Как я могла вообще испытывать что-то к этому человеку? Неужели я стала такой же безумной, как он? Почему я завидовала каждой руке, каждому пальцу, касающемуся его гладкой кожи, когда его собственная принесла лишь проклятие моей семье?

Мне.

Нет, такое чувство не может существовать. Но я его испытываю, я его терплю и каждый день презираю себя за это.

— Превосходным, — заявляет мой опекун. — Но в этом я никогда и не сомневался.

Я поднимаю голову к его обезоруживающей искренности, пытаясь уничтожить эту неуместную боль, что скручивает мне живот. Он прав, его сердце не принадлежит мне. Оно принадлежит моему лезвию.

Я обращаюсь к подруге, чтобы вонзить его в него ещё сильнее.

— Кстати, дорогая, не говорила ли ты мне о вечере в честь наших дипломов?

— О да, но я думала…

— Дориан не будет возражать, не так ли?

Я поворачиваюсь к заинтересованному лицу, чья дьявольская гримаса вторгается в мой мозг.

— В таком случае,min sommerfugl , ты не увидишь никаких возражений против того, что я приглашу твою «дорогую» подругу в наше чистилище.

Ветер паники проносится над моим бунтом. Тем не менее, я сопротивляюсь.

— Зачем вам это делать?

Его игривая ямочка углубляется на безбородой щеке.

— В честь твоего диплома. Нужно же применять твои навыки на практике. И её плоть кажется мне достаточно нежной для нас двоих.

— Вы не посмеете, милорд.

— Принадлежишь ли ты мне?

— Собственничество не должно быть односторонним, милорд.

— Тогда изгони его из своего тела. Принадлежишь ли ты мне?

— Нет.

— В таком случае…

— Леди Брамер, не окажете ли вы нам честь отужинать сегодня вечером? — игриво спрашивает он. — Мы с Эмилией будем рады провести для вас экскурсию по особняку. И кто знает, возможно, вы найдёте себе уголок рая в нашем саду.

Я вздрагиваю от этого молчаливого предупреждения. Не «посмеет» — не то слово, которое мне следовало использовать. В конце концов, моя подруга — всего лишь ещё одно тело, которое можно использовать.

Как и моё.

И это несмотря на то, что бесстыдный взгляд, который он на меня бросает, ставит меня немного выше в его пищевой цепочке.

Моя однокурсница краснеет, поддавшись фантастической красоте моего опекуна.

— С удовольствием, милорд…

— В другой раз, возможно, — поспешно перебиваю я её. — Подумай о своём женихе, Ленора. Он будет сокрушён, не увидев тебя сегодня вечером. У нас будет достаточно времени, чтобы поужинать вместе позже.

Она вздыхает с облегчением, что я избавила её от его гипнотического очарования.

— О, а как же ты? Окажешь ли ты нам честь своим присутствием?

Дориан набрасывает насмешливую улыбку. Испорченные его злом семена укореняются в почве моих страхов. Этот союз уже свершился, и ничей голос здесь не может ему воспрепятствовать.

В том числе и мой.

Его вопрос трепещет в моём смятении, приглашая меня возобновить моё обязательство.

— Принадлежишь ли ты мне?

Я поворачиваюсь к своей свидетельнице и нехотя провозглашаю свою вечную клятву.

— В другой раз, Ленора.

Глава 4

Бетховен

Эмилия

Убежище Дугласа Фоя

Лондон

23 июля 1888 года

Взволнованной рукой я поправляю причёску, растрёпанную этой досадной погоней.

Три месяца назад Дориан поручил мне задание, в общем-то, весьма приятное. Так, после того как я была недобровольной добычей на охоте на бабочку, настала моя очередь стать хищником.

Каждый день мой опекун назначал мне слугу, которого я должна была обезвредить. Если мои первые попытки были самым плачевным провалом, то дальнейшее моё обучение постепенно стало настоящим успехом. По крайней мере, если не считать Уинстона, кучера и человека на все руки Дориана, чья чрезмерная любезность стоила ему преждевременной сдачи.

Усмешка срывается с моего горла при воспоминании о зловещем силуэте графа, склонившемся над массивной фигурой милого великана, распростёртого на полу. Несмотря на мои протесты, его благородный поступок стоил ему четырёх ночей, проведённых в чистилище, вместо одной запланированной недели. Этот срок был сокращён лишь благодаря убийственному аппетиту моего опекуна, который не мог вынести такого лишения своей любимой игровой площадки.

Мои чувства, отточенные этим упражнением, я считала их готовыми к моей первой погоне, но этот человек, теперь распростёртый обнажённым на стальном столе, лишь забороздил сомнения в моей груди. И это задолго до того, как я смогла вырыть его могилу.