— Твоя снисходительность не перестаёт меня разочаровывать, Эмилия, — усмехается он. — Или мне сказать «нас»?

— Я же сказала вам, милорд. Я никогда не лягу с вами в постель.

— Какое ужасное слово, произнесённое такими красивыми лживыми губами.

Его нахальный палец задерживается на них, извлекая прах моего вожделения. Как бы глубоко оно ни покоилось, это существо всегда умудрится откопать его своими искусными когтями.

Я невольно издаю чувственный стон, когда его палец слегка приоткрывает их, чтобы вдохнуть свой сладострастный яд.

— Моя правда против твоей лжи.

— Я не желаю слушать ни то, ни другое, милорд, — вонзаю я свой взгляд в его океан вожделения.

Он напрягается и отодвигается на скамье, не пытаясь скрыть разочарования. Свирепая гримаса опустошает его нежные черты.

— В таком случае, зачем же моя бабочка каждую ночь отчаянно летит ко мне? — усмехается он.

— Потому что ей больше не к кому обратиться, — признаюсь я на выдохе. — Разве не этого вы желали, милорд? Навеки сковать наши души друг с другом?

С присущей ему внезапной переменой его лицо становится сдержанно-мягким, обнажая жестокую очевидность.

— Мне не пришлось этого делать, судьба позаботилась об этом за меня.

Он молчит мгновение, прежде чем спросить насмешливым голосом:

— Неужели ты так хочешь вернуть себе свободу?

Я опускаю глаза и смотрю на свои запястья. На них нет следов оков, но я чувствую, как они сжимают моё сердце.

Самая грозная привязанность всегда наименее заметна для глаз.

— В этом-то вся и проблема, милорд, — наконец признаюсь я. — У меня нет ощущения, что я когда-либо её теряла.

Его рот обнажает довольные клыки.

— Значит, нас двое.

Потерянные в этих недомолвках, мы погружаемся в удушающее молчание. Молчание, от удушья в котором, похоже, только он может меня спасти. Полная решимости жить самостоятельно, я заставляю себя отказаться от его кислорода, задавая вопрос, который запинается из-за моего прерванного дыхания.

— Почему сейчас? Эти сны… Почему сейчас?

Он поднимает загадочную бровь.

— Человеческий разум — это сложный пазл, Эмилия. Иногда достаточно одного недостающего кусочка, чтобы собрать его.

— Он ещё не полон, — замечаю я.

— Это придёт.

— Не этого я опасаюсь, Дориан. Я боюсь…

Я нервно провожу рукой по золотому ожерелью и замолкаю. Последние несколько месяцев доверяться своему опекуну стало для меня так же естественно, как дышать. Он слушает меня, внимательный к малейшему моему страданию, но никогда не проявляя жалости. В ответ я оставляю свою жалость на пороге нашей роковой исповедальни, когда он рассказывает мне о своих галлюцинациях.

Никакого осуждения, никаких обещаний.

Только откровенность и взаимное доверие, которые каждую ночь возрастают всё больше. То самое доверие, которое однажды я должна буду вонзить ему в грудь.

Незаметным кивком мой проклятый священник приглашает меня разделить грех моей слабости. Я глубоко вдыхаю и освобождаю его между его раздвоенными копытами.

— Я боюсь, что, восстанавливаясь, он сотрёт каждый кусочек. Каждую частицу того, кто я есть, оставив лишь отражение незнакомки в моей психике.

С пугающей нежностью он поднимает мой подбородок и погружает свой смутный взгляд в мой.

— Каждый человек наделён несколькими личностями, Эмилия. Ты не должна бояться их обрести, поскольку они уже часть тебя.

— А если… а если она вернётся, чтобы уничтожить меня?

Его уверенная улыбка, которая не достигает его коварных глаз.

— Я буду здесь, чтобы ей помешать.

Затем он отстраняется от меня и возвращается к чертам зверя. Безумие овладевает его оболочкой, превращая её в марионетку из плоти, подчинённую его кровавым капризам.

— Я предложил бы тебе прочесть своё будущее во внутренностях жертвы. Однако ты, кажется, ещё не готова. Но не бойся, это тоже придёт.

— Это помогает вам преодолевать кошмары, милорд? Становиться чьим-то чужим кошмаром?

Он проводит своим раздвоенным языком по губам, голодным до металла и эфира.

— О да, min sommerfugl. Нет ничего более освобождающего.

Я вздрагиваю от этих полных смысла слов, которые я уже позволяла себе обдумывать. Возможно… да, возможно, это единственный способ их прогнать. Умиротворение, которое я вижу на его лице после каждого убийства, могло бы стать моим, если бы я захотела.

Оно было бы лишь временным, Эмилия. Эта потребность — не свобода, это лишь страдание. Это лишь ересь.