— Это ты! Это моя подруга! — громко хвастается Ленора.

Я смеюсь с облегчением и встаю, чтобы получить диплом, совмещённый с моим «пропуском» в чистилище. Мои щёки пылают, пока я иду к этой сцене, на которой разыгрывается мой триумф. Моя учительница шепчет мне поздравления, столь же строгие, как и она сама, затем протягивает долгожданный лист бумаги.

Вокруг меня не смолкают аплодисменты, но мне до них нет дела. Важны лишь одни — те, чьи руки в чёрных перчатках не перестают провозглашать меня своей равной.

Его лазурные зрачки скользят ко мне, переполненные горделивой гордостью. Эта победа принадлежит прежде всего ему. Раздираемая между удовольствием и гневом, я направляюсь к нему, в то время как зал покидает места, чтобы поздравлять друг друга с криками и взрывами радости. Мне тоже до них нет дела.

Важно лишь его наслаждение.

Теперь, оказавшись рядом с ним, я скрещиваю руки на груди в качестве будущего возмездия, мой диплом дрожит от ярости в моих пальцах.

— Вы опоздали, милорд, — шиплю я.

Его поразительная живость ликует от этой враждебности. Можно подумать, он ценит мой яд больше, чем бальзам, который мои губы изливают на его раны.

— Но я здесь, min sommerfugl.

— Опоздали. Это всё, что я запомню из вашего оскорбления.

Я разглядываю его безупречный в своей эксцентричности наряд, если не считать его мятого воротника-крылышки, запачканного едва заметным амарантовым отпечатком.

Помада, — догадываюсь я.

Внезапно моё сердце погребается под завалами ледяной ненависти.

— Где вы были, Дориан? — невольно киплю я.

Он хмурится и наклоняет свою высокую фигуру ко мне; определённая ирония таится в глубине его сверкающего взгляда.

— Мои сексуальные аппетиты тебя не касаются, Эмилия.

Я вздрагиваю, потрясённая жестокостью этих слов. Я стараюсь не подавать ему никаких признаков своего страдания, тем не менее, извращённость, сочащаяся из его самодовольной улыбки, уже наслаждается этим.

Я выпрямляюсь во весь рост и выплёвываю свою горечь.

— Меня это касается, когда вы предпочитаете пойти в бордель, а не присутствовать на моём вручении диплома. Неужели вы не могли подождать ночи, чтобы поработить своим ужасным присутствием чьё-то тело?

Моё оскорбление достигло цели — он внезапно сокращает расстояние между нами, животный рык вибрирует в его горле. Его полупрозрачные глаза останавливаются на моей шее, раздираемые между его глубинным желанием задушить её и поработить своим непристойным языком. Головокружение похоти быстро овладевает мной, когда я вижу, как он облизывает свои пухлые губы.

Так же, как и приступ тошноты, вызванный навязчивым, пьянящим запахом, что пятнает его алебастровую кожу.

Запах, который сохраняется на нём уже несколько месяцев, лишь усиливая моё смятение.

— Я тебе не принадлежу, Эмилия, — сухо отрезает он.

— Как и я вам, Дориан, — парирую я тем же тоном.

Проблеск недовольства сверкает в его зрачках, расширенных нашим болезненным интересом.

— Позволь мне усомниться в этом, min sommerfugl.

— Позвольте мне назвать вас лжецом.

Он проводит кончиками пальцев по своему собственному скорбному триумфу на моих горьких губах.

— Я никогда не лгу, — шепчет он мне на ухо. — Не тебе.

— И себе?

Нечитаемое выражение пятнает его рептильные радужки, когда он отступает при приближении Леноры.

Я пользуюсь тем, что она ещё на безопасном расстоянии, чтобы нанести ему свой отвратительный удар.

— Мистер Грэм, однако, похоже, убеждён, что вы принадлежите ему, милорд.

Палач расплывается в широкой улыбке, затем замечает уныние своего подсудимого. Подняв скучающую бровь, он собирается открыть рот, когда моя подруга наконец появляется рядом со мной.

— Милорд, — смиренно приветствует она.

— Леди Брамер.

— Вы, должно быть, так гордитесь своей кузиной! Эмилия станет отличным врачом, не так ли?

Всякий намёт на злословие исчезает с его черт, ставших исполненными уважения ко мне. Но зло, которое он посеял, уже течёт по моим венам, заледеневшим от ревности.

Ревную, да, ревную.

Последние месяцы позволили мне назвать одну из тех эмоций, которые его отвратительное присутствие неустанно во мне пробуждает.

Когда однажды вечером я осознала это, он только что выбрался из простыней сержанта Грэма. В ярости я не сказала ему ни слова за весь ужин.