Поэтому я позволяю её ярости обрушиваться на меня, даже не пытаясь особо уклоняться, уступая ей даже несколько капель своей нечестивой крови, и даже свою любимую рубашку. Если бы это могло облегчить её чудовище, я бы пролил её сам. Но я уже давно усвоил, что недостаточно поить его его же ненавистью, чтобы утолить его жажду. Он только растёт, пожирает, сокрушает. А моя бабочка слишком драгоценна для меня, чтобы я решился оставить её между его прожорливыми когтями.

Отмеченные истощением, удары Эмилии постепенно слабеют и лишь касаются моей рубашки с криком ярости. Разгром знаменует её покорность в её озадаченных радужках. Я дарую ей ещё несколько минут веселья, прежде чем решить положить этому конец.

Перед лицом другого противника я позволил бы ей увядать в её отчаянии, я бы даже наслаждался этим, прежде чем нанести последний удар, но с ней… Её непокорность заставляет меня желать заставить её преклонить гораздо больше, чем одно колено.

И зажал её чудовище своими губами.

Разбивая свою отвратительную фантазию, я обезоруживаю Эмилию простой блокировкой её запястья. Когда-то я учил её обходить эту защиту. Но сегодня вечером она, кажется, бросила моё обучение в забвение своего разума.

Её танто отброшено в сторону, она поднимает кулаки и принимает защитную стойку. Как бы её воинственная поза ни хлестала моё тело, полное желания, я должен прекратить это, если не хочу, чтобы она повредила своё.

Резким движением я подсекаю её лодыжки палкой, выводя из равновесия. Её руки беспомощно взмахивают в воздухе, пытаясь восстановить устойчивость.

Тщетно.

Она падает на спину и распластывается во весь рост. Её боль отдаётся эхом на эбеновом кафеле, пожираемая рельефом королевских кобр.

Во время тренировки я упал бы вместе с ней, чтобы защитить её очаровательное личико, однако она должна осознать, что меня не всегда будет рядом, чтобы делать это.

Поэтому я остаюсь на месте, положив оружие на плечи, напрягшиеся от моего жалкого желания присоединиться к ней.

Позволит ли она мне вообще приблизиться?

Моя бабочка с трудом садится, не преминув поморщиться от боли, смешанной с унизительным поражением. Когда отвратительное беспокойство зарождается в моей груди, я опускаюсь на колени и поднимаю её подбородок своей палкой.

— Знаешь, почему ты проиграла, min sommerfugl?

Она рычит свой ответ сквозь стиснутые от унижения зубы.

— Потому что вы всегда сильнее меня. Потому что вы всегда хотели им оставаться.

— Нет. Потому что ты позволила своему гневу взять над тобой верх. Никакая эмоция не должна становиться хозяином твоих поступков, Эмилия. Никакая. Даже те, что из твоего прошлого.

Её вновь ставшие светящимися глаза волнуются волнами, готовыми разбиться о её щёки. Однако, несмотря на то, что моё тело послужило ей клапаном для разрядки, она всё ещё не дарит нам их.

Внезапно инстинктивная потребность прикоснуться к ней жжёт подушечки моих пальцев. Неудержимый порыв заставляет меня бросить палку и откатить её в другой конец комнаты. Когда наша уязвимость теперь в равных условиях, я приближаюсь к ней и поднимаю руку к её лицу, встревоженному моим жестом.

Моя ученица открывает рот, но не протестует, когда мои пальцы касаются её щеки. Я медленно глажу её, наслаждаясь восхитительной каждой дрожью, которую вызываю на её коже.

Это отвратительно приятно. Так не должно быть.

— Позволь им излиться, — шепчу я ей на ухо.

Она болезненно качает головой.

— Я не имею права.

— Каждый имеет право плакать, Эмилия.

Печальная улыбка таится на её губах.

— Я, однако, никогда не видела, чтобы вы заявляли об этом.

— Мои глаза — жалкие адвокаты моей души.

— Как и мои, Дориан.

Я прижимаюсь лбом к её.

— В таком случае, я охотно уступаю тебе свою привилегию. Позволь своим слезам провозгласить это за нас двоих.

Прозрачные жемчужины постепенно осуществляют своё право над нашими переплетёнными телами.

Позволив наконец своим освободительным рыданиям вырваться наружу, Эмилия жмётся в моих объятиях, цепляясь за них так, словно боится их потерять.

Это случится. Но не этой ночью. Нет, сегодня вечером они заняты тем, чтобы воскресить пыл своей великолепной бабочки.

— Я так сильно вас ненавижу, — шепчет она. — Так сильно. Так почему же я всегда оказываюсь в ваших объятиях?

Я целую её в висок. Мой рот, приговорённый к молчанию, выдыхает свой трагический ответ:

— Потому что, что бы ни случилось, Эмилия, ты всегда найдёшь в них своё место.