Потому что он в моей комнате, Тобиас. В самом деле, если подумать, глаза без век Бенни обладают невероятной выразительностью. Настолько, что Сара больше не выносит смотреть на эту картину, хотя давно уже в курсе ночных занятий своего хозяина.

Искусство — вопрос чувствительности.

— У меня нет терпения позировать, — уклоняюсь я.

— Возможно, оно появилось бы у вас с хорошим художником.

Я сажусь на сливовую бархатную банкетку.

— Вы художник, Тобиас?

— Я ценю искусство, и фотография — его часть. В Америке мы любим современность во всех её проявлениях. Она столь же глубинна, как и наша жажда свободы. Кстати, я сейчас перестраиваю часть своего дома. Гражданская война нанесла там некоторые разрушения, которые мой отец не счёл нужным ремонтировать до своей смерти. Это позволит мне привнести свой личный штрих и адаптировать его к невероятным достижениям нашей эпохи.

Страстный блеск в его глазах, когда он говорит о своей стране, воодушевляет меня.

— Где вы живёте?

— В Алабаме. Вы когда-нибудь там были, Эмилия?

— Я не разрешала вам использовать моё имя.

— Я имею ваше позволение?

Я разражаюсь смехом.

— Вы довольно прямолинейны, признаю.

— Мы, американцы, считаем, что жизнь слишком коротка, чтобы обременять себя условностями.

— Правда, они иногда бывают… мучительны.

Мой задумчивый взгляд теряется на столике, за которым мы с Дорианом пьём чай.

— Хорошо, — продолжаю я более уверенным голосом. — Вы его получили. И нет, я никогда там не была. Хотя и мечтаю…

— Почему бы вам не сделать это?

— Я женщина.

— В самом деле, я заметил. Знайте, что я никогда не стал бы так фамильярничать с мужчиной.

Его намёк действует на мою проклятую горечь. Как бы мне хотелось услышать это от Дориана…

— Женщины не могут путешествовать в одиночку, — выдыхаю я, уязвлённая. — Ни обрести эту… свободу, которой вы наслаждаетесь в Америке.

— Однако вы жаждете её, я это вижу.

— Возможно, в самом деле…

Его чувствительность, к удивлению, осознаёт моё смятение, он достаёт из кармана маленькую стопку фотографий и поднимает их перед собой.

— Могу я показать вам фотографии моей страны? Если только ваша свобода не слишком ограничена для этого.

Его предупредительность дарует ему одну из моих самых искренних улыбок.

— Нет, не ограничена.

— В таком случае…

Торопливым движением он садится рядом со мной, не утруждая себя соблюдением дистанции, внушённой приличиями. Когда его плечо касается моего, я собираюсь отодвинуться влево, но его доброжелательная весёлость внезапно заставляет меня передумать.

— Вот, полюбуйтесь на жилище Майерсов, производителей сахарного тростника и красивых парней на протяжении поколений.

Я беру одну из фотографий из его рук.

— Хм, позвольте мне судить об этом, Тобиас.

— О, но я вас умоляю, Эмилия.

?

Несколько мгновений спустя я открываю для себя завораживающего Тобиаса, чей взгляд на жизнь перекликается с моим. Наши ценности совпадают во многом, включая общее желание бурной жизни, лишённой границ и норм.

Я остаюсь покорённой его пылким красноречием и жестами, увлекаемыми страстью его слов, не терпящей никакого коварства. Разумеется, он хочет мне понравиться, но делает это со спонтанностью и юмором. Невинность ребёнка, заключённая во взрослом теле.

Впрочем, весьма приятно на него смотреть.

Я созерцаю его крепкую фигуру, которую угадываю под его серым жилетом, — силуэт, сформированный физическим трудом, который он охотно выполняет в своём поместье. Его мозолистые и сильные руки касаются моих пальцев, когда он передаёт мне одну из своих фотографий. Лёгкая дрожь таится в моём животе от их мимолётного прикосновения.

Они, возможно, не столь благородны и безупречны, как руки Дориана, но от этого не менее привлекательны в моих глазах молодой женщины.

Мой взгляд скользит по его чёрной хлопковой куртке. Да, я могла бы легко позволить себя убаюкать этими сильными руками, этим ароматом далёких краёв. Этим разумом, лишённым голосов, приказывающих ему убить меня.

Тогда моя жизнь была бы такой простой.

Тем не менее, я не могу повернуть вспять течение своей крови, как и не могу приказать ей бежать из моего сердца, когда появляется Дориан.

Тобиас наклоняется ко мне, его дыхание согревает мою щеку, пока он указывает мне на фотографии каждую часть своего невероятного дома.

— А в этом окне, моя дорогая Эмилия, находится моя спальня.

— Я рада узнать эту информацию, Тобиас.

— Я знал, что она вам понравится.

Я поворачиваю к нему голову, моё лицо так близко к его, что я могу сосчитать звёзды, мерцающие в его радужках. Его чувственные губы растягиваются, колеблются краткое мгновение, прежде чем опасно склониться к моим. Но едва я успеваю осознать суть его жеста, как коварное покашливание заставляет нас обоих вздрогнуть.

Я поднимаю глаза на Дориана и застываю в ледяной буре. Мой опекун устремляет на своего гостя взгляд, не оставляющий сомнений в его убийственных фантазиях.