Что?

То, что сказала мне.

Что?

Что ты ее ненавидишь.

Кого?

Маму. Скажи ей, что ты ее ненавидишь.

У папы грозный вид. Я перестаю дышать.

На той неделе ты пойдешь в интернат.

Как?

Ты же не хочешь вырасти неучем?

Но…

Никаких «но». Все дети ходят в школу, и завтра мы пойдем покупать тебе форму.

Сегодня четырнадцатое января, день рождения Аны. Папа про него забыл. И сегодня же он ведет меня в интернат. Солнце припекает вовсю.

Мы стоим у двери, ждем, когда нам откроет дежурная монахиня. Пальцы на ногах мерзнут и так упираются в мокасины, что совсем онемели. Вот увидишь, пройдет время, и будет лучше, сказал мне папа, разносятся твои туфли. И прекрати шмыгать носом. Я же дал тебе платок, где он? Мои пальцы в кармане комкают ткань. Папа щиплет меня за щеку. Вот увидишь, все будет хорошо. Ты заведешь кучу новых подружек, только не забывай говорить спасибо и, главное, учись хорошенько.

Папа звонит несколько раз, и я надеюсь, что дверь никогда не откроется.

Дортуар. Подъем в половине седьмого. Расправить простыню, взбить подушку, сложить одеяло в изножье кровати. Умыться, одеться, прошагать по коридору, спуститься по лестнице в часовню, успеть к мессе ровно в семь пятнадцать. Давя зевоту, преклонить колени. Аве Мария. Молча пройти в столовую. Печенье, чай, убрать со стола, вытереть его тряпкой. Класс. Урок начинается в восемь сорок пять. Сиди прямо, поднимай руку. Окно, черная доска, окно. По небу плывут облака, похожие на цветную капусту. Перемена. Молитва перед обедом. Снова класс. Коридоры, коридоры, столовая, коридоры, дортуар. День заканчивается сухим «спокойной ночи».

Мою новую подругу зовут Клаудия, и, когда сестра гасит верхний свет, мы шепчемся. Она много рассказывает про старших братьев, про свою комнату дома, про бабушку, про всю свою семью. А я не могу вспомнить, какого цвета глаза у мамы. Голубые? Ореховые? Клаудия здесь уже три года. Мои родители не хотят лишней обузы, они столько разъезжают, что им некогда мной заниматься, так они говорят. Твои тоже? Мы больше не расстаемся. Когда идет дождь, стоим под навесом и смотрим, как падают капли в лужи во дворе. Нам нравится запах дождя, а главное, не хочется идти в библиотеку, где сестра Мария точит карандаши для раскрасок с Богородицей и Младенцем Иисусом. Она говорит, что полезно учиться держаться в рамках. Мы с Клаудией терпеть не можем раскраски.

Перед тем как уснуть, я нюхаю папин носовой платок и разворачиваю мамину записку, которую спрятала в дырочке на шее Бирилло, там, где порвался мех.

Я очень отстала и, пока моим одноклассницам дают уроки фортепиано и классического танца, наверстываю пропущенные занятия с сестрой Силианой. Она похожа на персик, розовенькая, кругленькая, с острым подбородком. Вьющиеся волосы с проседью выбиваются из-под покрова и похожи на корону. У тебя все получится, я помогу тебе, но и ты должна стараться. Соберись, Илария! Я повторяю за ней, считаю, вывожу буквы, делаю все, чтобы она была довольна. Вот видишь! Отлично! С этими словами сестра Силиана кладет свою пухлую руку мне на плечо, подбадривая, и тогда мне очень хочется укрыться в ее объятиях. Хочется сказать ей, что я забываю не нарочно, что слова падают мне в голову, как снежинки, и тают. Нет, нет, я не фантазирую. Но это сильнее меня, я все время думаю, как бы позвонить маме. Я не нарочно, честно. Я бы хотела все ей рассказать. Сказать ей, как я боюсь, что мама меня больше не любит. Так ведь и должно быть, правда? После того, что я ей сказала, она наверняка думает, будто я ее ненавижу. Она не может больше меня любить, правда?

Мне холодно. Я должна сказать маме, что папа заставил меня.

Эта мысль как будто открывает окно, но оно тут же захлопывается.

Если я хоть что-нибудь скажу маме, я опять предам папу.

Кажется, уже седьмую субботу подряд я жду папу в холле, куда приходят родители. Стою, а мимо идут все ученицы, в том числе старшие, которых я обычно вижу только со спины, на мессе. Вместо формы на них коротенькие юбки, макияж, яркие шарфики.

Сестры пытаются связаться с папой. Куда им меня девать? У тебя есть родственники в Риме? Я даю номер Лореданы и Джузеппе. Иногда достаточно получаса, и он уже здесь, приезжает на мотоцикле. От Джузеппе хорошо пахнет.

Я сижу на заднем сиденье, крепко прижимаясь к кожаной куртке и обхватив обеими руками его талию. На булыжных мостовых Рима нас трясет, и я смеюсь. Мне немного страшно, но я держусь, потому что знаю, что скоро увижу Лючию с Марией и забуду обо всем на свете. С ними каждый уик-энд превращается в праздник. Мы объедаемся мороженым, катаемся на велосипедах, устраиваем представления.

Когда Джузеппе не может за мной приехать, а папа не подходит к телефону, дни в интернате тянутся бесконечно. Я жду Клаудию в библиотеке, рисую, склеиваю книжечки из исписанных листов бумаги и засовываю их между настоящими книгами на полках. Потом снова настает понедельник. Клаудия рассказывает мне, как провела уик-энд дома, а я слушаю ее и вспоминаю слова священника, он говорит, что зависть — большой грех.

Взять тазик, налить в него теплой воды, замочить свои вещички и не забыть потереть мылом воротники и манжеты. Хорошенько прополоскать. Сестра Силиана сказала, что иначе моя одежда вся пожелтеет, когда высохнет.

Мы поднимаемся на террасу, чтобы развесить вещи. Пластмассовые прищепки плавятся от солнца, некоторые сломаны. Сестра Силиана не сердится. Она вообще никогда не сердится.

Когда все развешено, сестра Силиана помогает мне залезть на каменную ограду. Сверху видны террасы Рима. На них много зелени. Как будто это большой сад.