Что это значит?

От ее объяснений я растерялась. Так принято, заключила она. Это вопрос воспитания.

Есть вещи, которые «так приняты». Например, когда папа заговаривает о маме, бабушка сразу меняет тему.

Так принято.

И скучать нельзя, так тоже принято.

Я должна занимать себя сама. Папа говорит, что я уже большая, что мне пора обходиться без него: Так принято. Мне девять лет, почти с половиной, и я чувствую себя старой.

Я прохожу мимо папиной комнаты, его дверь приоткрыта. Я вижу, как он застегивает рубашку, очень медленно, с пустым взглядом. У него всегда опущены шторы. Радость встречи с бабушкой уже в прошлом. Он грустный, вялый. И очень худой в облаке дыма. Кровать, низкий столик, стул, большая лампа и дедушкины книги — больше ничего в этой комнате нет. И все в ней земляного цвета.

На прошлой неделе папа и бабушка долго переговаривались шепотом. Они не хотели, чтобы я их слышала. С тех пор на плечах у папы будто лежит тяжесть. Он все чаще вздыхает. Что-то неладно, я это вижу. Он больше не выходит из дедушкиного кабинета. Если бы не надо было одеваться к обеду, так бы в нем и сидел. Это мама, как пустая комната внутри его тела. На автостраде он говорил, что не умеет жить без нее. Что только ради нее и живет.

Он больше не зовет меня ни своей принцессой, ни своим розовым фламинго.

Я его раздражаю. Все его раздражает. Он раб телефона, вся его жизнь подчинена тренькающему звуку. Папа ждет его, кружит вокруг аппарата, как лев в клетке, словно хочет поймать звонок на лету, а когда телефон наконец звонит, берет трубку кончиками пальцев. Как будто она жжется.

Pronto. Голос у него ровный. Безразличный. Да, да, это я. Добрый день, мэтр. Допустим… Допустим… Нет, она не ходит в школу. Ну и что?.. Что это меняет?.. Сейчас каникулы. Она живет здесь со своей бабушкой и со мной. Чувствует себя прекрасно, да. Мы ездим к морю каждый день. Да… Нет… Я не согласен… Так устройте мне встречу с ее адвокатом… Я готов поехать в Женеву, если нужно… Нет. Нет. В общем…

Папа врет, мы ни разу не ездили к морю.

В маленькой гостиной прохладно. Я сижу перед книжным шкафом, держа на коленях старую коробку с нитками, и сшиваю книжечки из листков, которые дала мне бабушка. В голове теснятся мысли, мне интересно, я вожу карандашом по бумаге, стараюсь куда больше, чем в интернате. Когда рисунок получается хорошо, я его подписываю, а название беру из книг, что стоят передо мной. Комбинирую его из разных слов.

Никто никогда не заметит моих поделок, но мне нравится, проходя мимо книжного шкафа, думать, что меня связывает с ним секрет.

И еще есть старый радиоприемник с большими ручками, которые крутятся легко, как по маслу. Пластмассовый столбик движется и переносит меня в Софию, Тунис, Варшаву. Я уже узнаю голос женщины, которая говорит по-английски. Наверное, это Би-би-си. Я понимаю отдельные слова урывками. Английский я совсем забыла. Французский тоже. Я теперь говорю только по-итальянски.

Бабушка с папой поссорились сегодня вечером, перед тем как ушли на прием. Она была вне себя, когда вернулась с работы. Обвинила его во всех грехах и закрылась в своей спальне. Он, кипя от злости, расхаживал взад и вперед по коридору. Кричал, размахивал руками, как дирижер в телевизоре, подняв вверх палец.

В конце концов бабушка открыла дверь. Ты закончил ломать комедию? Ты готов? Идем? Тон резкий, как пощечина. Папа замер. Да. Он пробормотал это не разжимая губ. У него был потерянный вид. Ему, наверное, хотелось сказать «нет».

Они ушли под ручку. Как два актера на сцене. Папа в черном смокинге с галстуком-бабочкой, а она с макияжем, маникюром, в изумрудно-зеленом платье и туфлях в тон.

Они оставили меня одну в холле.

Чао, чао, чмок. Хлоп.

От тишины мне стало страшно. Я надолго зажмурилась. Мое тело сделалось твердым, совсем закаменело. Не поиграть ли мне в лунатика? Я крутанулась на месте раз, другой и вытянула руки перед собой плашмя, как две дощечки. Шаг вперед. Пальцы наткнулись на стену. Я расслабила их. Шла маленькими шажками. Совсем маленькими. Стеклянная дверь. Холод. Ручка. Холод. Я была в крыле спален. Шорох открывающейся двери показался мне вздохом. Ноги отяжелели. Они искали теплое место, уютное место, где бы спрятаться.

Мрамор, паркет, ворс ковров, запахи, звуки.

Я шла вслепую, от страха и возбуждения было щекотно в животе. Запахло сладким. Лак для волос. Бабушкина ванная. Я ощупала ее бутылочки, тюбики с кремом, укололась о щетку для волос. Коврик под ногами был пушистый, теплый, но вдруг стал жестким. Так странно было ступить на шершавую поверхность в этом море мягкости, что я нарушила правила и открыла глаза. Да, мой большой палец не ошибся, под ногами оказался участок величиной с буханку хлеба, вытертый до серой основы. Я задрала голову. Шесть зеркал. Больших и маленьких. У меня захватило дух. И я поняла, почему бабушка всегда так идеально выглядит. Отсюда она видит себя и анфас, и со спины, и в профиль. Мои шесть отражений не уходили. Неужели это я? Я зажмурилась еще крепче, нащупала ванну, залезла в нее. Но и там мне было не по себе. Скорее, скорее, вон отсюда. Дверь, коридор, дверь. Запах остывшего табака, злости, ожидания. Это была папина комната. Нет, нет, нет. Я ступала по мрамору, вот и прихожая. По линиям, отделяющим белые плитки от черных, я добралась до растений. Гладила листья, стебли. Они были теплые. Приятно пахло сырой землей. Я села на корточки между горшками.

Папа с бабушкой все время ссорятся. Поводы: астрономический счет из римского отеля, который папа так и не оплатил, суммы счетов за телефон и виски. А почему ты не ищешь работу? Почему никуда не ходишь с Иларией? Что, по-твоему, вырастет из этого ребенка? Она могла бы брать уроки тенниса… А школа?

Они пинают меня друг другу, как футбольный мяч.

Когда папа огрызается на бабушку, пол и стены ходят ходуном. Она прячется в своей спальне, запирается на ключ, и папа слетает с тормозов.