Илария

В центре повествования — восьмилетняя Илария, чья жизнь резко меняется в мае 1980 года. Прямо у ворот школы в Женеве ее забирает отец, переживающий тяжелый развод с матерью девочки. Короткая прогулка превращается в двухлетнее скитание по городам Европы.

Ilaria

Gabriella Zalapi

Перевела с французского Нина Хотинская

Дизайн обложки Марии Кошелевой

Published by arrangement with Agence litteraire Astier-Pecher

ALL RIGHTS RESERVED

ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026

Виртуозно используя простые, короткие и точные фразы, автор дает нам возможность посмотреть на жестокость и слабость взрослых глазами ребенка. Этот роман-инициация, исполненный чуткости и осязаемости, становится путем одновременно суровым и нежным, где детская способность удивляться, к счастью, выживает вопреки печали, страхам и щемящей тоске.

Madame Figaro

Май 1980-го

Мне восемь лет, и я люблю висеть вниз головой, когда согнутые колени холодит металлическая перекладина. Люблю, крепко зажмурив глаза, разжать руки, чтобы голова пошла кругом. Ладони упираются плашмя в черный асфальт, и это значит, что я преодолела страх. Тогда перед глазами встает моя любимая гимнастка Надя Команечи. С широко раскинутыми руками. Победа!

Так, в позе подвешенной свиньи, я провожу перемены и жду Ану, это моя сестра. Сегодня утром она сказала мне, уходя: встретимся здесь, только вовремя, ясно? Иначе я пойду домой одна. «Здесь» — это у нижней ступеньки лестницы, за шлагбаумом, отделяющим паркинг от школьного двора.

Илария! Слезай! Мы идем к «Леону». Ну, живо!

Я узнаю папин голос. Удивившись, приподнимаю задравшийся подол платья — он заслоняет мне вид. Да, это носки его ботинок, это его нетерпеливый тон. Я делаю кувырок, приземляюсь на ноги, разглаживаю платье.

Ана сейчас придет.

Нет, нет. Программа меняется. Мама заберет ее из школы, и мы все встретимся «У Леона». Идем!

Я беру его за руку, у него влажная ладонь.

С тех пор как наши родители развелись и папа переехал в Турин, мы видимся раз в месяц в ресторане. Это мамина идея. Она предпочитает нейтральную территорию. Говорит, что дома они всегда ссорятся. Это правда, «У Леона» они еще держатся в рамках. Хотя папа стискивает зубы, а мама равнодушно смотрит поверх голов.

Нет, папа пока не устроился. Когда он говорит «нет-работы-нет», голос у него грустный, усталый. Мама чуть поворачивает голову, пряча улыбку, и папа выходит из себя. Он повторяет слово «унизительно». К счастью, подходит официант и ставит на стол тарелки с филе окуня или креманки с меренгами под кремом шантильи. Спасибо.

После десерта мы с Аной встаем из-за стола и идем на маленький пляж собирать камешки. Учимся пускать круги по воде.

Ты видела?

Что?

Папа взял маму за руку.

Чтобы добраться до «Леона», мы проезжаем поселок Эрманс, пересекаем франко-швейцарскую границу и едем дальше по шоссе Ивуар. У папы темносиний БМВ, модель 320 купе.

Если увидишь телефонную кабину, скажи мне. Он закуривает сигарету. Вон она! Папа тормозит, выходит из машины и достает мелочь из кармана брюк. Его спина прижата к стеклу, и в складках рубашки вырисовываются буквы V и W. Я жду, открываю окно, чтобы повеяло прохладой. Кожаное сиденье больше не жжет мне ляжки снизу, оно даже приятно теплое на ощупь, когда я глажу его ладонью.

В кабине папа повышает голос, почти кричит, вот он обернулся. Наши взгляды встречаются. Его руки ходят ходуном, и я догадываюсь, что он волнуется. Он почему-то весь как деревянный. Мне от этого тревожно.

Вернувшись, он говорит, что мама передумала, у нее уже нет времени на обед. Мы с тобой проведем уик-энд вместе. А как же школа? Прогуляешь, всего пару дней… Ничего страшного.

Голос у папы такой, будто все решено. Я считаю на пальцах: четверг, пятница, суббота, воскресенье. Четыре дня. А Ана? Мне хочется возразить, но я знаю, когда папа нервничает, лучше молчать.

Он срывается с места, резким движением загасив сигарету. Лоб у него мокрый от пота.

Туннель под Монбланом, франко-итальянская граница, своды галерей, извилистые дороги Валле-д’Аоста, укачивает. Мы останавливаемся под небом, затянутым серой простыней. Все вокруг будто металлическое. На обочине меня вырвало. Папа дает мне белый носовой платок. Надо чего-нибудь попить, тебе полегчает. Несколькими километрами дальше, в баре на заправке, у папы очень бледное лицо. Наверное, из-за неонового света. Он расплачивается с кассиршей за два куска пиццы «Маргарита», виски, кофе и лимонад. Я терпеть не могу лимонад, но ничего не говорю: во рту пересохло.